Меня зовут Карина. И меньше чем через час я стану женой человека, которого боюсь до дрожи в коленях.
Фата, которую мне насильно нацепила мать, душит хуже удавки. Она поправляет складки платья, а я смотрю на свое отражение в мутном зеркале сельского клуба и не узнаю себя. Куда делась та Карина, которая мечтала учиться в городе, которая прятала в тумбочку книгу стихов Ахматовой?
— Не дергайся, — шипит мать, втыкая очередную невидимку мне в волосы.
— Не хмурься, — говорит она, втыкая шпильку мне в голову больнее, чем надо. — Рожу кривит. Руслан мужик видный, не чета тебе, дармоедке.
Я молчу. Я знаю, что она думает. Двадцать лет я жила у нее на шее. Квартиру снимать дорого, в городе меня никто не ждет, а тут такой шанс — пристроить дочь.
— Мам, я ему не нужна, — говорю я тихо. — Ему просто... поиграть.
— И пусть играет! — рявкает мать. — Лишь бы крыша над головой была. А то засиделась в девках, скоро тридцать, кому ты такая сдалась? Он хоть берет.
Берет. Как берут щенка или новую машину. Чтобы похвастаться перед друзьями.
— Руслан — жених видный, не чета тебе, библиотекарше без году неделя. Дом — полная чаша, машина...
— Мам, он старый, — говорю я тихо, чтобы никто не слышал. — Он злой. Я его боюсь.
— Дурная! — Мать больно сжимает мое плечо. — Ему тридцать пять — самое мужицкое цветение. А что строгий — так ты и не рыпайся тогда. Будешь как у Христа за пазухой.
За пазухой. Как у Христа. Я сглатываю горький комок. Вчера Руслан, провожая меня до калитки (по приказу матери, конечно, сам бы не пошел), сжал мою руку выше локтя очень больно.
— Карина, — сказал он, усмехаясь. — Ты главное не думай, что я тебя за ум или за красоту беру. Красивых у меня в городе полно. Мне спокойная нужна. Дома сидеть, улыбаться, когда скажу. Как игрушка. Поняла?
Я кивнула, хотя внутри все перевернулось. Игрушка. Я буду стоять на полочке и радовать хозяина.
— Слышь, — продолжил он, дыша перегаром и сигаретами. — Ты это, грамоту свою забудь. Моя мать — в доме хозяйка. Слово поперек не скажи. А если что не так... — он выразительно посмотрел на меня.
А вот и свекровь будущая, Раиса Павловна. Она врывается в комнатку, где меня готовят, и начинает орать, даже не поздоровавшись:
— Чего расселась?! Там гости приехали, а она тут красоту наводит! И так рожа ничего, сойдешь. — Она подходит ближе и дергает меня за подол. Ничего, Руслан мой тебя быстро обломает. В моем доме будешь шелковой.
У меня внутри все обрывается. В моем доме...
Слова падают на меня, как камни. Матери я не нужна. Руслану я — игрушка. Свекрови — бесплатная прислуга.
Я смотрю на окно. Оно старое, деревянное, заперто на шпингалет. За ним — огород, а дальше — остановка автобуса, что идет в райцентр, а оттуда — в город. Там, в городе, у тети Клавы я могла бы пересидеть. Она добрая, она поймет.
Мать выходит встречать каких-то важных гостей. Раиса Павловна убегает командовать на кухню.
Я остаюсь одна.
Сердце колотится где-то в горле.
Руки дрожат, но я заставляю себя встать. Фата сбилась, но мне плевать. Я подбегаю к окну, дергаю шпингалет. Он не поддается. За десять лет его ни разу не открывали.
— Пожалуйста, — шепчу я, дергая изо всех сил. — Ну пожалуйста!
Раздается хруст, шпингалет поддается. Окно со скрином открывается, впуская прохладный весенний воздух. Воздух свободы.
Слышу тяжелые шаги в коридоре. Это Руслан. Он зовет меня:
— Карина! Выходи давай, народ заждался. Карина, ты где?
Я перекидываю ногу через подоконник. Платье трещит по шву, но мне все равно.
— Карина! — голос приближается. Сейчас он войдет.
Я прыгаю. Приземляюсь в колючие кусты смородины, царапая руки и ноги. Вскакиваю и бегу, путаясь в длинном подоле. Позади слышится дикий рев:
— Ах ты дрянь! Стоять! Стоять, кому сказал!
Я не оборачиваюсь. Я бегу через огород, путаясь в ботве прошлогодней картошки. Сердце готово выпрыгнуть из груди. В ушах свистит ветер и собственное прерывистое дыхание. Вылетаю на дорогу — и вижу его. Автобус! Рейсовый автобус стоит на остановке, водитель ждет кого-то.
— Постойте! — кричу я, размахивая руками. — Подождите!
Водитель, пожилой мужчина, смотрит на меня с изумлением: невеста, вся в грязи, без туфель (одна потерялась в огороде), бежит к нему с безумными глазами.
— Дочка, ты чего? — только и успевает спросить он.
— Увезите меня, — выдыхаю я, падая на ступеньку. — Пожалуйста, куда угодно. Подальше отсюда.
В зеркало заднего вида я вижу, как бежит разъяренный Руслан, за ним, размахивая руками, несется его мать.
— Стой, дурная! — орет Раиса Павловна. — Вернись, нищенкой будешь! Никому ты такая не нужна!
Я смотрю на водителя.
— Я заплачу, — говорю я, трясущимися руками вытаскивая из-за корсажа платья смятую тысячную купюру, которую откладывала тайком от матери на книги. — Поехали.
Водитель, матерясь сквозь зубы на таких вот "сумасшедших невест", заходит в салон и закрывает двери. Автобус трогается как раз в тот момент, когда Руслан подбегает к дороге.
Он колотит кулаком по закрывшейся двери, но автобус набирает скорость.
— Найду! — доносится сквозь шум мотора. — Все равно найду!
Я откидываюсь на сиденье. Меня трясет. В салоне пахнет бензином и пылью, на мне порванное свадебное платье, одна туфля потеряна. Мимо проплывают знакомые, такие ненавистные пейзажи.
На соседнем сиденье бабушка с авоськой крестится и причитает:
— Господи, спаси и сохрани, что ж делаеться...
А я смотрю вперед, на дорогу, и впервые за долгое время улыбаюсь.
Я сбежала.
Я больше не игрушка.