В воздухе пахло жимолостью и остывающим асфальтом после короткого июньского ливня. Катя стояла у окна их подмосковной квартиры, глядя, как солнце медленно тонет в макушках сосен. Красивое было лето — густое, медовое, обещающее счастье. Но внутри у Кати было холодно и тесно.
— Кать, ну ты скоро? — Голос Олега из коридора прозвучал резко, вырывая её из оцепенения.
Она обернулась. Муж стоял в дверях, поправляя воротник чистой рубашки. Олег был хорошим человеком: надежным, как дубовый стол, понятным и правильным. Он работал инженером, по выходным возил её на рынок или к родителям, никогда не повышал голоса без причины. Но в последние полгода Катя чувствовала, что задыхается в этой правильности. Каждое «как дела на работе?» и каждое «соли маловато» казалось ей песчинкой, которая медленно, но верно засыпает её живьем.
Сегодня был день рождения её матери, Анны Васильевны. Праздник, который всегда отмечали на даче, с долгими посиделками на веранде под старым абажуром.
— Иду, Олег. Просто задумалась.
— Опять ты в своих мыслях, — он вздохнул, подходя ближе. Его рука легла ей на плечо, и Катя невольно втянула голову. — Слушай, я всё хотел сказать… Ты в последнее время какая-то не такая. На маму в прошлый раз смотрела так, будто она тебе враг. Сегодня праздник. Пожалуйста, убери это выражение лица.
Катя замерла.
— Какое «это»?
— Кислoe. Будто тебе лимон в рот засунули. Мама старается, готовит, ждет нас. Ей семьдесят лет, Катя. Не порти человеку вечер своей хандрой. Извинись перед ней, когда приедем.
— Извиниться? За что, Олег? Я слова ей плохого не сказала!
— За лицо, — отрезал он, уже выходя в коридор. — За то, что сидишь с таким видом, будто делаешь нам всем одолжение. Сделай нормальное лицо, улыбнись и попроси прощения за свою холодность. Это нетрудно.
Дорога до дачи прошла в молчании. Катя смотрела в окно на мелькающие березы. «Извинись за лицо». Фраза крутилась в голове, как заевшая пластинка. Ей хотелось кричать, что это лицо — не маска, которую можно сменить, а отражение её выгоревшей души. Что она устала быть «хорошей девочкой», «удобной женой» и «благодарной дочерью». Но вместо этого она только крепче сжала сумочку.
Дачный поселок встретил их лаем собак и густым ароматом жасмина. Старая калитка привычно скрипнула. Анна Васильевна уже суетилась на веранде, поправляя скатерть — ту самую, с вышитыми петухами, которую Катя помнила с детства.
— Приехали! — всплеснула руками мать. Она выглядела постаревшей, морщинки у глаз стали глубже, но глаза светились неподдельным теплом. — Катенька, Олежек! А я уж думала, в пробке застряли. Проходите, проходите, пироги как раз подошли.
Олег широко улыбнулся, вручая теще букет пышных пионов.
— С днем рождения, Анна Васильевна! Здоровья вам крепкого. А Катя вот… — он многозначительно посмотрел на жену, подталкивая её вперед, — Катя очень хотела вам кое-что сказать. С самого утра переживала.
Катя почувствовала, как к горлу подкатил ком. Мать смотрела на неё с ожиданием и легкой тревогой, вытирая руки о передник. В этом жесте было столько привычной, будничной любви, что Кате на мгновение стало стыдно.
— Мам… — начала она, и голос её дрогнул. — С днем рождения.
Она подошла и обняла мать. Та была маленькой, хрупкой и пахла ванилью и лекарствами.
— Спасибо, доченька. Садитесь за стол, всё остынет.
За ужином всё шло по давно заведенному сценарию. Соседка тетя люся громко хвалила заливное, Олег рассказывал про ремонт машины, отец Кати, вечно молчаливый Иван Петрович, изредка кивал, подкладывая гостям хрен к мясу. Катя старалась. Честно старалась «держать лицо». Она улыбалась, когда было нужно, подливала чай, хвалила пироги.
Но внутри у неё рос протест. Она видела, как мать то и дело бросает на неё осторожные взгляды. Мать всё чувствовала. Матерей не обманешь натянутой улыбкой.
— Кать, ты что-то совсем не ешь рыбный пирог, — мягко сказала Анна Васильевна, когда гости на минуту затихли. — Твой любимый, с палтусом. Я с пяти утра тесто ставила.
Катя посмотрела на кусок пирога. Он казался ей огромным и тяжелым, как вся её жизнь.
— Спасибо, мам, я просто не голодна.
— Опять началось, — негромко, но отчетливо произнес Олег, не глядя на жену. — Мы же договаривались.
В воздухе повисло напряжение. Тетя Люся вдруг увлеклась изучением узора на тарелке. Мать замерла с чайником в руках.
— О чем договаривались? — тихо спросила она.
Олег поднял глаза, его голос был полон ложного миролюбия, которое ранило больнее оскорбления:
— Да Катя просто переживала, что в прошлый раз была не в духе. Хотела извиниться, что вечно ходит с таким кислым видом. Вот, сейчас самое время, правда, Кать?
Катя почувствовала, как краска заливает лицо. Не от стыда — от ярости. Ярости, которая копилась годами. Она посмотрела на мужа, потом на мать. Анна Васильевна стояла, опустив плечи, и в её глазах вдруг отразилась такая глубокая, вековая печаль, что Кате стало трудно дышать.
— Извиниться? — переспросила Катя. Её голос был неестественно спокойным. — За лицо?
Она встала из-за стола. Стул скрежетнул по деревянному полу веранды.
— Мам, прости меня.
Анна Васильевна быстро закивала:
— Да бог с тобой, доченька, за что ты…
— Нет, дослушай, — перебила Катя. — Прости меня за то, что я молчала. Прости за то, что я прихожу в этот дом и приношу с собой эту тяжесть. Но я не «кислая», мам. Мне просто очень, очень больно. И я больше не могу делать вид, что это не так.
Олег нахмурился, его лицо стало жестким.
— Катя, сядь. Ты портишь праздник. Что за театр?
— Это не театр, Олег. Это финал, — она посмотрела на мужа так, будто видела его впервые. — Ты хочешь, чтобы я извинилась? Хорошо. Мама, прости, что я позволила себе забыть, кто я такая, ради того, чтобы всем вокруг было удобно.
Она развернулась и вышла с веранды в сумерки сада. Сердце колотилось где-то в горле. Она слышала, как за спиной Олег начал что-то быстро и оправдывающимся тоном говорить матери, слышала озабоченный голос тети Люси.
Катя дошла до старой яблони в конце участка и прислонилась лбом к её холодной, шершавой коре. Слезы наконец хлынули — горячие, злые. Она плакала не о муже и не о матери. Она плакала о той девочке, которая когда-то верила, что жизнь — это радость, а не бесконечное «извинись за то, что ты несчастна».
Через несколько минут послышались шаги. Катя не оборачивалась, думая, что это Олег пришел продолжать воспитательную беседу. Она уже приготовила резкий ответ.
Но на её плечо легла тонкая, сухая рука. И запах… запах ванили и старого ситца.
— Поплачь, Катенька, — тихо сказала мать. — Поплачь, родная. Земля всё примет.
Тишина в саду была плотной, почти осязаемой. Далёкий лай собак и стрекот кузнечиков только подчеркивали то безмолвие, которое воцарилось между матерью и дочерью. Катя вздрагивала от каждого всхлипа, чувствуя, как ночная прохлада пробирается под тонкую ткань блузки. Она ждала упреков. Ждала, что мама, по своему обыкновению, скажет: «Ну что ты, Катенька, Олег же добра желает, он хозяин, он о семье печется, не выноси сор из избы».
Но Анна Васильевна молчала. Она просто стояла рядом, маленькая и какая-то удивительно прочная, как вековой вяз, который не гнется под ветром.
— Мам, ты иди, — выдавила Катя, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Там гости. Олег… он сейчас начнет рассуждать о моем воспитании. Иди, не порти себе праздник.
— Праздник, доченька, — тихо отозвалась мать, и в её голосе промелькнула незнакомая Кате горечь, — кончился тогда, когда ты в дом вошла с потухшими глазами. Я ведь не слепая. Я всё видела — и в прошлый раз, и в позапрошлый. Видела, как ты плечи втягиваешь, когда он заговаривает. Как ложку держишь, будто она пуд весит.
Катя обернулась, пораженная. Она всегда считала мать простой женщиной, чьи интересы ограничены рассадой помидоров, закатками на зиму и бесконечными сериалами про любовь. Ей казалось, что её внутренняя драма слишком сложна для понимания этого поколения «терпеливых женщин».
— Ты видела? И ничего не говорила?
— А что говорить? — Анна Васильевна поправила шаль. — Счастье — оно как здоровье: пока есть, его не замечаешь. А как заболит — словами не поможешь, только резать или лечить долго. Я думала, притретесь. Думала, Олег — человек основательный, за ним как за каменной стеной. А стена-то, видать, наваливаться на тебя начала. Давить.
В этот момент со стороны веранды послышались тяжелые шаги. Олег шел по тропинке, подсвечивая дорогу фонариком на телефоне. Его силуэт казался огромным и угрожающим в этих мирных декорациях старого сада.
— Катя! — позвал он, и в голосе его уже не было напускного дружелюбия. Осталась только холодная властность. — Катя, довольно сцен. Извинилась перед матерью — молодец, хотя сделала это так, что лучше бы промолчала. Теперь собирайся. Мы едем домой. Перед гостями я извинился, сказал, что тебе нездоровится.
Катя посмотрела на него. В свете фонарика его лицо казалось чужим, вырубленным из камня. В этот момент она поняла: он не видит её боли. Для него её слезы — это «неисправность системы», досадная помеха в его идеально выстроенном мире, где жена должна быть всегда функциональной, улыбчивой и предсказуемой.
— Я не поеду, Олег, — сказала она неожиданно для самой себя. Голос был тихим, но твердым.
— Что значит «не поеду»? — Олег остановился в паре метров, свет фонарика ударил Кате прямо в глаза, ослепляя. — Завтра понедельник. У меня летучка с утра, тебе тоже в офис. Хватит капризничать. Пошли в машину.
— Я остаюсь здесь. На неделю. Или на две. Мне нужно… подышать.
— Подышать? — Олег коротко, зло рассмеялся. — Ты что, в санатории? У нас семья, обязанности. Ты ведешь себя как истеричный подросток. Анна Васильевна, ну скажите вы ей! Что это за мода — при малейшей ссоре к маме под крыло бежать?
Анна Васильевна сделала шаг вперед, заслоняя собой дочь. Маленькая женщина против крупного, уверенного в себе мужчины.
— А она не бежит, Олег, — спокойно проговорила мать. — Она дома. И если Катя хочет остаться — она останется. Ты поезжай, милый. Тебе же на летучку завтра. А мы тут сами разберемся, по-женски.
Олег замолчал. Катя чувствовала, как в нем закипает тяжелое, глухое раздражение. Он не привык к неповиновению, тем более с двух сторон сразу.
— Ну хорошо, — бросил он, выключая фонарик, и сад погрузился в сиреневые сумерки. — Оставайся. Играй в обиженку. Но когда поймешь, что твои «поиски себя» заканчиваются холодным домом и пустым холодильником — не жди, что я прибегу с цветами. Я взрослый человек и ценю стабильность. А ты, видимо, нет.
Он развернулся и быстро зашагал к воротам. Через минуту послышался рев мотора, визг шин по гравию, и всё стихло. Только тетя Люся на веранде неловко звякнула чашкой о блюдце.
— Ну вот и всё, — выдохнула Катя, чувствуя, как ноги становятся ватными. Она опустилась прямо на старую скамейку под яблоней. — Теперь точно всё. Он не простит.
Мать присела рядом. Она не обнимала, не утешала — она просто была рядом, давая Кате возможность прочувствовать эту пустоту.
— Знаешь, Катюша, — заговорила Анна Васильевна через некоторое время, — у меня ведь тоже был такой момент. С отцом твоим. Ты маленькая была, года три тебе исполнилось.
Катя подняла голову. В их семье родители считались образцом стабильности. Иван Петрович был тихим, работящим, никогда не спорил с женой.
— С папой? Но вы же никогда…
— Это сейчас мы никогда. А тогда он пил. Не так чтобы до беспамятства, но каждую пятницу — в дымину. Придет, сядет на кухне и начинает: «Ты не так живешь, ты не то готовишь, ты меня не уважаешь». И тоже лицо моё ему не нравилось. Говорил: «Чего ты как мученица на иконе? Улыбайся, я хозяин пришел».
Катя слушала, затаив дыхание. Эта история не вписывалась в её картину мира.
— И что ты сделала? Извинилась?
— Извинилась, — усмехнулась мать. — Взяла его любимый сервиз чешский — помнишь, с синими цветочками? — и вынесла на крыльцо. И давай одну тарелку за другой об камни. Красиво так разлетались, со звоном. Он выскочил, орет: «Ты что, дура, творишь? Деньги же уплачены!». А я ему говорю: «Это моё лицо разбивается, Ваня. Хочешь еще поглядеть?».
— И что он? — прошептала Катя.
— Замолчал. Ушел в сарай, проспался. А наутро пришел, на колени не падал, нет — он не такой человек. Но подошел, взял веник, осколки собрал. И больше про лицо моё ни разу слова не сказал. И пить бросил через месяц. Сам. Понял, видать, что за этим «кислым лицом» пропасть стоит, в которую мы оба свалиться можем.
— Олег не папа, — горько сказала Катя. — Он не поймет. Он считает, что он всегда прав, потому что он рациональный. А я — «эмоционально нестабильная».
— А ты не будь «нестабильной», дочка. Ты будь живой.
Они еще долго сидели в саду. Гости постепенно разошлись. Тетя Люся, всё понявшая по-своему, только сочувственно похлопала Катю по плечу на прощание. Отец, Иван Петрович, вышел покурить на крыльцо, посмотрел на них, вздохнул и ушел в дом, не сказав ни слова.
Ночью Катя легла на свою старую кровать в маленькой комнате под скошенным потолком. Пахло сухими травами и пылью. На стене висели её детские рисунки, пожелтевшие от времени. Она взяла телефон. Десять пропущенных от Олега. Три сообщения:
«Ты доехала до безумия».
«Я заблокировал кредитку, пока ты не придешь в себя».
«Завтра жду тебя дома к семи. Поговорим о разводе, если ты так хочешь разрушить всё из-за пустяка».
Пустяк. Для него это был пустяк. Катя выключила телефон и положила его экраном вниз.
Ей снилось море. Не теплое южное море, а наше, северное, серое, с тяжелыми валунами. Она стояла на берегу, и волны омывали её ноги, унося с собой слои грима, натянутые улыбки и чужие ожидания.
Утром её разбудил запах блинов. Катя спустилась на кухню. Солнечные зайчики прыгали по клеенке. Мать стояла у плиты, ловко переворачивая румяные кружева теста.
— Встала, соня? Мойся, садись завтракать. У нас сегодня дел много.
— Каких дел, мам? Мне на работу надо… — Катя замялась.
— Я позвонила твоему начальнику, Виктору Палычу. Сказала, что я приболела, а ты за мной ухаживаешь. Он человек понятливый, разрешил тебе неделю удаленно поработать. У тебя же компьютер с собой?
— С собой, в сумке…
— Вот и ладно. А дела у нас простые. В старом сарае завал, надо разобрать. И за малинником сходить — осыпается уже. Трудиться будем, Кать. Труд — он голову хорошо лечит. А вечером… вечером за грибами пойдем. В лесу сейчас хорошо, тихо.
Катя села за стол. Она взяла блин, макнула его в домашнюю сметану и вдруг поняла, что впервые за долгое время она действительно хочет есть.
— Мам, — сказала она с набитым ртом. — А если он правда подаст на развод?
Анна Васильевна посмотрела на неё очень серьезно, отложив лопатку.
— Катенька, развод — это страшно. Одиночество — это трудно. Но жить с человеком, который просит прощения за твое лицо, — это всё равно что добровольно лечь в гроб и просить, чтобы крышку закрыли поплотнее. Ты молодая. Ты красивая. У тебя лицо — как утренняя заря, когда ты не хмуришься. Не дай ему эту зарю погасить.
В этот момент в дверь постучали. Сердце Кати ухнуло вниз. «Неужели Олег? Приехал забирать? Силой? Или мириться?»
Она замерла, глядя на дверь. Мать вытерла руки о передник и пошла открывать.
На пороге стоял не Олег. Это был сосед, Мишка — сын тети Люси, с которым Катя когда-то бегала на речку. Он сильно возмужал, в руках держал корзину со свежей рыбой.
— Здрасьте, теть Ань. Вот, улов утренний. Люся сказала, Катя приехала… Я занес.
Мишка посмотрел на Катю, и она увидела в его взгляде то, чего не видела у мужа уже много лет. Простое, бесхитростное восхищение. Без условий. Без требований.
— Привет, Кать, — улыбнулся он. — А ты… изменилась. Грустная какая-то. Пойдем вечером на реку? Там сейчас туманы такие — заглядишься.
Катя посмотрела на рыбу, на Мишку, на мать, которая хитро прищурилась. И вдруг она улыбнулась. Не той «правильной» улыбкой для гостей, а настоящей, от которой в уголках глаз собираются лучики.
— Пойдем, Миш. Только я сначала маме с малинником помогу.
Всю неделю Катя жила в ритме, который казался ей давно забытым сном из детства. Утро начиналось не с дребезжащего будильника и судорожных сборов на работу под ворчание Олега о неглаженой рубашке, а с мягкого света, пробивающегося сквозь занавески, и далекого кукареканья соседского петуха.
Работа за ноутбуком на веранде шла на удивление быстро. Оказалось, что без постоянного ожидания окрика или критического взгляда мужа, её ум работал остро и четко. В перерывах она выходила в сад, где Анна Васильевна уже воевала с сорняками.
— Мам, ну дай я, — Катя подходила, забирая тяпку.
— Отдохни, дочка. Ты вон, в экран свой целый день глядишь, глаза поди вылезли, — ворчала мать, но в её голосе звенела гордость.
Вечером, как и обещал, зашел Мишка. Они сидели на старых мостках у речки. Вода была черной, гладкой, в ней отражались первые звезды, похожие на рассыпанную соль.
— Знаешь, Кать, — негромко сказал Михаил, подбрасывая камешек в воду. — Я ведь тогда, десять лет назад, так и не решился тебе сказать. Когда ты в город уезжала, в институт поступать. Думал: куда мне, деревенскому, за тобой? Ты же как жар-птица была.
— И какая я сейчас, Миш? — Катя посмотрела на него в упор. — С «кислым лицом»?
Михаил повернулся к ней. В его взгляде не было оценивающего холода инженера. Было что-то другое — теплое, надежное, как земля после дождя.
— Ты сейчас как птица со сломанным крылом, Катя. Но крыло-то заживет. А лицо у тебя… красивое оно. Просто усталое очень. Ты извини, что лезу не в свое дело, но Люся сказывала про Олега твоего. Не твой это человек. Он тебя не видит. Он видит только то, как ты в его интерьер вписываешься.
Эти слова попали в самую цель. Весь следующий день Катя ходила сама не своя. Она поняла, что Олег не любил её — он любил проект под названием «идеальная семья». И она в этом проекте была обязана быть безупречным фасадом.
На шестой день тишина дачного поселка была нарушена знакомым звуком мотора. Черный седан Олега остановился у калитки. Он вышел из машины — безупречный, в дорогих очках, как инопланетянин в этом царстве укропа и яблонь.
Катя как раз развешивала белье на веревках в саду. В руках у неё был таз, на плече — мокрое полотенце. Она не стала его снимать.
— Ну, — Олег подошел к забору, не решаясь войти в пыль двора в своих лакированных туфлях. — Наигралась в деревенскую жизнь?
Катя молча смотрела на него. Странно, но она больше не чувствовала того парализующего страха не угодить ему.
— Я не играю, Олег. Я живу.
— Слушай, — он вздохнул, стараясь говорить терпеливо, как с душевнобольным. — Я остыл. Давай забудем этот инцидент на дне рождения. Мать твоя, конечно, подлила масла в огонь, но я готов простить тебе этот демарш. Собирайся. У нас завтра ужин с моим начальником, приглашены с женами. Ты должна выглядеть на все сто. Купишь себе новое платье, сходишь к косметологу… А то вид у тебя сейчас, честно говоря, как у доярки.
Катя медленно положила полотенце в таз. Она посмотрела на свои руки — на них были следы от земли, ногти коротко острижены. Она посмотрела на свои босые ноги в траве. И ей стало так легко, будто она сбросила с плеч тяжелую шубу в разгар лета.
— Я не поеду, Олег.
— Катя, не начинай снова. Я сказал — я прощаю. Чего ты еще хочешь? Извинений? Ну хорошо, извини, что был резковат. Довольна?
— Нет, — Катя сделала шаг к калитке. — Ты не понимаешь. Ты просишь извинений за моё лицо, за мой вид, за мой характер. Ты хочешь, чтобы я извинилась за то, что я — это я. А я больше не хочу извиняться перед тобой за то, что я живая.
Олег побагровел.
— Ты понимаешь, что ты сейчас рушишь? Квартира, машина, статус. Ты вернешься в это захолустье? Будешь с матерью огурцы крутить?
— Если понадобится — буду. Но зато с моим лицом всё будет в порядке. Оно будет моим, Олег. Не твоим «фасадом», а моим лицом.
— Дура, — выплюнул он, срывая маску благородства. — Истеричка. Оставайся здесь, гни в своем болоте. Завтра же подам на развод. Квартиру я тебе не отдам, так и знай.
— Забирай всё, — спокойно ответила Катя. — Главное, оставь мне меня.
Олег хлопнул дверью машины так, что посыпалась пыль с листьев сирени. Мотор взревел, и машина скрылась за поворотом.
Катя стояла у калитки, чувствуя, как внутри что-то окончательно оборвалось. Но это не была боль. Это было освобождение.
Из дома вышла Анна Васильевна. Она всё слышала — окна были открыты. Мать подошла к дочери и молча обняла её.
— Страшно? — тихо спросила она.
— Страшно, мам. Но дышать наконец-то можно.
— Вот и ладно. Пойдем, чайку попьем. С мятой. Отец там как раз мед свежий привез от пасечника.
Вечер опустился на поселок теплым одеялом. Катя сидела на веранде и смотрела в зеркало, висевшее в прихожей. На неё смотрела женщина с чуть обветренным лицом, с непослушными прядями волос, выбившимися из хвоста. Глаза её больше не были «кислыми». В них горел тихий, уверенный свет.
Она взяла телефон. Удалила все сообщения от Олега. Заблокировала его номер. И вдруг увидела новое уведомление от Михаила:
«Слышал, уехал гость твой. Если захочешь — завтра на рассвете идем на озеро. Там сейчас лилии расцвели. Пойдешь?»
Катя улыбнулась. Настоящей, широкой улыбкой.
— Мам! — крикнула она в глубину дома. — Ты где мой старый сарафан с васильками положила?
— В сундуке он, Катюша! А что, пригодился?
— Пригодился, мамочка. Ох как пригодился.
Она вышла на крыльцо. Запах скошенной травы кружил голову. Завтра будет новый день. Без холдингов, без фальшивых улыбок, без необходимости извиняться за собственное право чувствовать.
Катя глубоко вдохнула ночной воздух. Где-то в лесу крикнула птица. Жизнь была трудной, непредсказуемой и порой пугающей, но она была её собственной.
Спустя год Катя сидела на той же веранде. Перед ней стоял ноутбук — она теперь работала редактором в крупном издательстве удаленно. Рядом на столе дымилась кружка с чаем и лежал букет полевых цветов.
Из дома вышел Михаил, вытирая руки полотенцем.
— Кать, я там полку в бане поправил. Иди посмотри, так ли ты хотела?
Она подняла на него глаза. Михаил остановился, залюбовавшись ею.
— Ты чего? — спросила она.
— Да так… — он улыбнулся. — Просто лицо у тебя больно хорошее. Светлое какое-то.
— Это потому, что я больше ни перед кем за него не извиняюсь, — ответила Катя, притягивая его к себе для поцелуя.
А на кухне Анна Васильевна, напевая что-то нехитрое под нос, раскатывала тесто для пирога. И в этом доме больше никто не мерил счастье количеством соли в еде или правильностью мимики. Здесь просто жили. Любили. И прощали друг друга по-настоящему — не за лица, а за ошибки, которые делают нас людьми.
