Общество воинской свободы и безкняжеской традиции
Историография народов Дагестана неоднократно сталкивалась с парадоксом кюринцев — самоназвания лезги (лезгияр), — чья политическая и социальная организация не укладывается в привычные схемы «ханств» и «княжеств», столь характерные для восточного Кавказа XVIII–XIX вв. Уже ранние географические словари фиксировали «Кюру, или Курах» как ханство с наследственным князем — данником России [1]. Однако сопоставление источников разного времени показывает, что подобная характеристика отражает скорее позднюю административную единицу, нежели исконную форму общественного бытия кюринцев.
Этноним и пространство: от «Кюре» к Лезгистану
Название «кюринцы» было введено академиком П. К. Усларом условно, по имени аула Кюре (Кура), исключительно ради лингвистической классификации. Сами же жители именовали себя лезги (ед. ч.) и лезгияр(мн. ч.) [6]. Это самоназвание они считали исключительным, не распространяя его ни на табасаранцев, ни на лаков, ни на другие горские общества. Тем самым уже в этнонимике просматривается важная черта: коллективная идентичность строилась не вокруг династии или территории ханства, а вокруг языка и общинной солидарности.
Географически кюринская земля (Кюре) располагалась между Самуром и Чирах-чаем, между владениями Табасарана, Кубы и Казикумыка [7]. В ряде источников XVIII века упоминаются «Курелы» и «Куреи» — народы Лезгистана, стоящие особняком [10][26]. Их локализация совпадает с позднейшим Кюринским округом. В более ранних описаниях область фигурирует как горная, труднодоступная, с ключевыми селениями Курах и Рича [27].
Таким образом, «ханство Кура» из европейских географических справочников [1] следует понимать как внешнее обозначение региона, а не как доказательство устойчивой монархической традиции.
Свобода как социальная норма: «не имеют никакого над собой начальника»
Наиболее выразительные свидетельства XVIII столетия характеризуют курелов (кюринцев) как народ, «не имеющий никакого над собой начальника, но все между собой равны» [11]. В другом источнике подчеркивается: «Во всякой деревне есть по старшине, которых однако мало почитают и приказам их не весьма повинуются. Всякий делает то, что ему угодно» [10].
Эти описания, хотя и окрашены негативной оценкой («разбойники», «воры»), чрезвычайно важны для реконструкции социальной структуры. Перед нами типичное горское общество вольных общинников, где власть старшин ограничена, а коллективное решение превалирует над единоличным приказом. В отличие от казикумухцев, аварцев или шамхальских владений, где существовали устойчивые феодальные институты, у кюринцев мы наблюдаем отсутствие централизованной княжеской власти как органической части традиции.
Даже в начале XIX века фиксируется, что жители Кюре «раньше были совершенно свободны и не платили никому никаких податей» [14]. Сам факт необходимости «основания особого ханства в 1812 году» свидетельствует о том, что ханская власть была учреждена извне — как инструмент интеграции в имперскую административную систему.
«Воровство их пашня и соха»: экономика набега как форма независимости
Свидетельства XIX века многократно повторяют мотив отказа кюринцев от земледельческой оседлой модели, подчинённой фискальной системе. На требование унять разбой старшины отвечали: «мы честные люди, земли пахать не любим, живем и будем жить разбоем, как жили наши отцы и деды» [15]. В ином варианте эта позиция выражена еще резче: «воровство их пашня и соха» [13].
С точки зрения имперской администрации подобные заявления означали «хищничество» и «мятежность». Однако в контексте горской культуры это было выражением отказа от зависимости. Набег — традиционный институт горского общества — выполнял не только экономическую, но и символическую функцию поддержания воинской чести и автономии. В этом отношении кюринцы не отличались от других лезгинских обществ, но, по свидетельствам современников, проявляли особую непримиримость к попыткам подчинения.
Донесения о бунтах против кызылбашей и нападениях на караваны [22] показывают, что кюринцы активно сопротивлялись как персидскому, так и османскому и российскому влиянию. Они переходили под покровительство того или иного хана (например, Сурхая) [12], но не из подданнических чувств, а исходя из прагматической необходимости временного союза.
Воинская репутация и антропологический облик
Численность кюринцев была невелика — «не будет и 10 000 человек» [25], — однако они считались «в числе лучших воинов в Лезгистане». Описания их внешности подчеркивают высокий рост, статность, светлый цвет глаз у части населения [19][21]. Особое впечатление производили отряды Аслан-хана — рослые, в панцирях и шлемах, с длинными копьями [20].
Кюре как очаг религиозно-политического движения
Особое место занимает аул Яраглар — родина дагестанского мюридизма [23]. Именно здесь проповедовал Мулла-Магомет, кадий кюринский, чья аскетическая проповедь стала толчком к восстанию [24]. Примечательно, что движение, основанное на идее духовной дисциплины и священной войны, возникло именно в среде, где традиционно отсутствовала централизованная светская власть. Это подтверждает, что кюринская свобода не означала анархии; она допускала религиозную мобилизацию на основе морального авторитета, но не терпела наследственной тирании.Власть Аслан хана, была во многом военной и опиралась наю, а не на глубоко укоренённую феодальную иерархию. Переписка российского командования с ханом [17] свидетельствует о слабости его контроля над обществом: ему указывали на необходимость «удерживать» подданных, что подразумевает отсутствие реального механизма принуждения.К5.юре как очаг религиозно-политического движения
Заключение: кюринцы и идеал кавказской вольности
Сопоставление источников XVIII–XIX вв. позволяет сделать вывод: кюринцы представляли собой типичное общество горской демократии, где:
- отсутствовала устойчивая наследственная княжеская власть;
- старшины обладали ограниченным авторитетом;
- коллективная солидарность преобладала над вертикальной иерархией;
- воинская свобода считалась высшей ценностью.
Учреждение Кюринского ханства в 1812 году было актом внешней административной необходимости, а не продолжением исконной традиции. До этого времени кюринцы «были совершенно свободны и не платили никому никаких податей» [14]. Их сопротивление фискализации и подчинению, пусть и выраженное в форме набегов, было формой защиты автономии.
В сравнении с соседними народами Дагестана, имевшими устойчивые ханские или шамхальские институты, кюринцы дольше сохраняли модель безкняжеского, общинного устройства. Именно в этом — а не в романтизированной воинственности — следует видеть основание для характеристики их как одного из наиболее свободолюбивых обществ Дагестана.
Их исторический образ — это не просто «разбойники» имперских донесений, а горский народ, для которого свобода была не политическим лозунгом, а способом существования.
Власть была во многом военной и опиралась на Российскую администрацию, а не на глубоко укоренённую феодальную иерархию. Переписка российского командования с ханом [17] свидетельствует о слабости его контроля над обществом: ему указывали на необходимость «удерживать» подданных, что подразумевает отсутствие реального механизма принуждения.
Кюре как очаг религиозно-политического движения
Особое место занимает аул Яраглар — родина дагестанского мюридизма [23]. Именно здесь проповедовал Мулла-Магомет, кадий кюринский, чья аскетическая проповедь стала толчком к восстанию [24]. Примечательно, что движение, основанное на идее духовной дисциплины и священной войны, возникло именно в среде, где традиционно отсутствовала централизованная светская власть. Это подтверждает, что кюринская свобода не означала анархии; она допускала религиозную мобилизацию на основе морального авторитета, но не терпела наследственной тирании.Власть Аслан хана, была во многом военной и опиралась наю, а не на глубоко укоренённую феодальную иерархию. Переписка российского командования с ханом [17] свидетельствует о слабости его контроля над обществом: ему указывали на необходимость «удерживать» подданных, что подразумевает отсутствие реального механизма принуждения.
Заключение: кюринцы и идеал кавказской вольности
Сопоставление источников XVIII–XIX вв. позволяет сделать вывод: кюринцы представляли собой типичное общество горской демократии, где:
- отсутствовала устойчивая наследственная княжеская власть;
- старшины обладали ограниченным авторитетом;
- коллективная солидарность преобладала над вертикальной иерархией;
- воинская свобода считалась высшей ценностью.
Учреждение Кюринского ханства в 1812 году было актом внешней административной необходимости, а не продолжением исконной традиции. До этого времени кюринцы «были совершенно свободны и не платили никому никаких податей» [14]. Их сопротивление фискализации и подчинению, пусть и выраженное в форме набегов, было формой защиты автономии.
В сравнении с соседними народами Дагестана, имевшими устойчивые ханские или шамхальские институты, кюринцы дольше сохраняли модель безкняжеского, общинного устройства. Именно в этом — а не в романтизированной воинственности — следует видеть основание для характеристики их как одного из наиболее свободолюбивых обществ Дагестана.
Их исторический образ — это не просто «разбойники» имперских донесений, а горский народ, для которого свобода была не политическим лозунгом, а способом существования.