— Бабуль, это я, — крикнула в пустоту, но тут же осеклась.
Восьмой день. Восьмой день, как я захожу в эту квартиру и меня никто не ждет. Раньше она всегда откликалась из комнаты, даже если спала: «Ирочка, проходи, я тут, чайник горячий». А теперь тишина. Та самая звенящая, ватная тишина, которая бывает только в квартирах, где человек ушел навсегда.
Я прошла на кухню, машинально налила воды в чайник. Заварила покрепче, как любила бабушка, с бергамотом. Свою кружку и её кружку поставила рядом на стол. Глупо, конечно. Привычка.
Три года назад я вошла в эту дверь в первый раз и чуть не разрыдалась от того, что увидела. Квартира моей бабушки, Анны Ивановны, была похожа на заброшенный чулан. Обои, пожелтевшие и пузырящиеся, отставали от стен. В углах висела паутина, которую никто не вытирал годами. В ванной с крана текла тонкая струйка ржавой воды, и подтекал унитаз. Сама бабушка, сухонькая, с испуганными глазами, сидела на продавленном диване и смотрела телевизор, который показывал одни помехи.
— Ирочка? — Она тогда не поверила своим глазам. — Ты как? А родители?
Родители погибли за два года до этого. Я тогда уже кое-как выплыла из черной бездны, закончила техникум, работала в магазине и снимала угол. И случайно узнала от дальней родственницы, что бабушка живет одна и совсем плоха. А где же дети? А детей четверо. Моя мама, царствие ей небесное, была старшей. Была. Остальные — тетя Люда, тетя Вера и дядя Миша — жили в том же городе. Все при деле, с семьями, с квартирами. Но бабушку они словно забыли. Приезжали раз в год, на день рождения, отоваривали продуктами и исчезали до следующего раза. А ей уже было за восемьдесят, ноги отказывали, сердце шалило.
Я тогда взяла отпуск за свой счет и приехала. Посмотрела на это всё и поняла: не могу я её тут оставить. Просто не могу. Собрала вещи, разорвала договор аренды и переехала к ней.
— Ты с ума сошла, девка! — ахала тетя Люда, когда через месяц заявилась. — Молодая жизнь, а ты к старухе привязала себя? Женихов-то как искать будешь?
Я смотрела на её холеные руки с маникюром и думала: а ты бы лучше спросила, как бабушке дышится. Но не спросила. И тетя Вера не спросила. И дядя Миша, который по пьяни иногда звонил и говорил: «Ну ты, малая, даешь, молодец, конечно. Некогда нам, работаем».
А мы с бабушкой начали жить. Сначала ремонт. Я научилась шпаклевать стены, клеить обои, менять прокладки в кранах. Сосед дядя Коля с пятого этажа, старый сантехник на пенсии, видя мои мучения, пришел и по-человечески починил унитаз. «Внучка, — сказал он тогда. — Вот это внучка. А остальные где? Внуки?» Я пожала плечами.
Купили мы с бабушкой на её небольшую пенсию и мою зарплату линолеум, недорогой, но чистенький. Обои выбрала она сама, в мелкий зеленый цветочек. «Как в молодости, — улыбалась она. — У нас в комнате такие были, когда мы с дедом поженились».
Потом я выходила на работу, бежала в магазин, тащила сумки. Готовила ей супы, потому что зубы у нее были плохие, и всё нужно было варить помягче. Стирала, гладила её ночные рубашки. Слушала её рассказы про войну, про завод, про деда. Иногда было скучно, иногда хотелось убежать к сверстникам, в кино, в кафе. Но я смотрела на её благодарные глаза, на то, как она разглаживает новые занавески на кухне, и понимала: я здесь не просто так. Я нужна. По-настоящему, без дураков, нужна одному человеку на этом свете.
За эти три года её дети приезжали от силы раз пять. Все вместе. Тетя Люда, высокая, грузная, с тяжелым взглядом, ходила по квартире, поджимала губы.
— Ну, Анна, развернулась ты тут. Ремонт, вон, затеяли. На какие шиши?
— Ира помогает, — тихо отвечала бабушка. — Она и денег добавляет, и руками.
— Ага, видим, — влезала жена дяди Миши, Света, худая, нервная женщина. — Квартирку-то улучшила. Для себя, поди, старалась?
Меня тогда будто холодной водой окатило. Но бабушка сжала мою руку своей сухой, горячей ладошкой. «Не слушай их, Ирочка. Это мой дом. И твой дом».
Бабушка ушла тихо. Во сне. Я пришла с работы, а она лежит на своей кровати, на моем новом пододеяльнике, с голубыми васильками, и улыбается во сне. Я сначала подумала, что спит, а потом дотронулась до руки, а она холодная.
Дальше была темнота. Звонки, врачи, морг. Похороны.
Съехались все. Тетя Люда в черном платье, на каблуках (на кладбище, на каблуках!), громко рыдала в платок. Тетя Вера молча стояла, поджав губы. Дядя Миша был пьян уже на поминках. Жена его, Света, шныряла по углам, заглядывала в шкафы, как будто что-то искала.
Я всё организовала сама. Поминальный стол, заказала автобус, договорилась с батюшкой. Мне помогали соседи, те, кто видел, как я за бабушкой ухаживала. Родственники только мешались под ногами и громко вздыхали.
А на девятый день, сегодня, пришли они. Все вместе. Тетя Люда села за стол, напротив меня. Прямо на то место, где всегда сидела бабушка.
— Ну что, Ира, — начала она без предисловий. — Спасибо тебе, что за мамой смотрела. Мы ценим. Поминки вон какие хорошие сделала.
Я кивнула, всё ещё не понимая, к чему она клонит.
— Но теперь давай о деле поговорим, — продолжила тетя Люда. — Квартира. Ты же понимаешь, что это наследство. Мы — прямые наследники, дети.
Света закивала, как болванчик.
— А ты кто? — вдруг резко спросила она. — Ты внучка. По закону ты, конечно, имеешь право на обязательную долю, раз мать твоя умерла. Но это же надо к нотариусу идти, бумажки собирать, доказывать, что ты тут жила. А мы как-то по-родственному хотим. По-хорошему.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Три года. Три года я мыла эту квартиру, стирала бабушкины пеленки, когда она уже не могла вставать, сидела с ней ночами, когда у неё болело сердце, кормила её с ложечки. Я поменяла трубы, я своими руками клеила эти злополучные обои в цветочек, которые она так любила.
— Вы о чем? — тихо спросила я, глядя на тетю Веру. Та отвела глаза. — Вы всерьёз?
— А ты думала, тебе всё достанется? — хмыкнул дядя Миша, наливая себе еще рюмку. — Ты тут всего лишь три года пожила. А мы её дети. Кровь.
— Где вы были, когда она умирала? — мой голос сорвался на хрип. — Где вы были, когда я её в поликлинику тащила через весь город, потому что скорая не едет? Где вы были, когда ей операция нужна была, и я занимала деньги на лекарства?
— Ах, не надо нам тут про деньги! — всплеснула руками тетя Люда. — Ты, может, и сама не без выгоды жила. Квартира, опять же, благоустроенная теперь. Ты за эти три года сколько сэкономила на съеме? Вот это и есть твоя доля. Мы ж не звери, дадим тебе что-то. Ну, тысяч сто, на подъем.
У меня внутри всё оборвалось. Не от жадности, нет. От обиды. Дикой, липкой, всепоглощающей обиды. Я вспомнила, как бабушка перебирала старые фотографии и показывала мне их детей маленькими. Как она ждала их звонков и расстраивалась, когда они не звонили. Как говорила: «У них свои семьи, свои заботы. Я не в обиде». Она их прощала. А я не могу.
— Бабушка не хотела, чтобы вы сюда приходили, — сказала я, вставая. — Она говорила, что вы для нее чужие.
Света фыркнула.
— Мало ли что старый человек скажет. Документы есть документы.
Я смотрела на их лица. Сытые, уверенные, чужие. Они уже поделили эту квартиру. Тетя Люда, наверное, продаст свою долю. Дядя Миша пропьёт. Тётя Вера отдаст своему непутевому сыну. А бабушкины цветочки на обоях никому не будут нужны.
— Убирайтесь, — тихо сказала я.
— Чего? — опешила тетя Люда.
— Убирайтесь вон из моей квартиры, — повторила я, чувствуя, как в горле закипают слезы. — Из нашей с бабушкой квартиры. Пока я полицию не вызвала.
— Да как ты смеешь! — заверещала Света. — Мы ещё посмотрим, чья это квартира!
Дядя Миша попытался встать, но покачнулся и сел обратно. Они ещё покричали, пошумели, но я открыла входную дверь и стояла молча, глядя на них. Тетя Вера первая не выдержала, схватила сумку и вышла, не глядя на меня. За ней, с проклятиями, выкатились остальные.
Дверь захлопнулась. Я сползла по стене на пол прямо в прихожей и зажала рот рукой, чтобы не закричать. Слёзы текли по щекам, капали на свежевымытый пол.
Я смотрела на бабушкин ключ на гвоздике. Потом на свой. Два ключа от одной квартиры. Два ключа от дома, который я строила три года. И в который меня теперь не пустят свои же.
Я знаю, они пойдут к нотариусу. Они будут судиться. У них деньги, у них связи, у них «кровь». А у меня — только три года жизни и бабушкина любовь, которую у меня никто не отнимет, но которую невозможно предъявить в суде.
В кухне остывал нетронутый чай. За окном стемнело, и в комнате с зелеными обоями стало совсем тихо. Только слышно было, как за стеной у соседей играет музыка и смеются люди.
Они пришли через три дня.
Я как раз разбирала бабушкин шкаф. Вещи пахли нафталином и той особенной, старческой свежестью, которую не спутаешь ни с чем. В руках у меня оказалась её кофта — та самая, вязаная, бордовая, с пуговицами-перламутром. Она надевала её по праздникам. Я прижала кофту к лицу и замерла, пытаясь уловить хоть какой-то запах, но там уже ничего не осталось, кроме пыли и времени.
Звонок в дверь прозвучал как выстрел.
Я открыла. На пороге стояла тетя Вера. Одна. Без Люды, без Светы, без дяди Миши. Она мялась у порога, теребила ремешок сумки и смотрела куда-то в сторону, на лестничную клетку.
— Можно войти? — спросила тихо.
Я молча посторонилась.
Она прошла на кухню, села на тот же стул, где недавно сидела её сестра. Огляделась. Увидела две кружки на столе, заварник с остатками чая.
— Ты всё ещё на двоих наливаешь? — спросила она, и в голосе что-то дрогнуло.
Я промолчала. Села напротив.
— Ира, я... — она запнулась. — Я не за себя. То есть, за себя тоже. Но я хочу, чтобы ты знала. Я не хотела, как они. Люда, она всегда такая была, командирша. А Мишка вообще слабый, что Света скажет, то и делает. А я...
— А вы? — спросила я, глядя ей прямо в глаза. Вера отвела взгляд.
— Я маму навещала. Иногда. Раз в полгода, может, реже. Приносила продукты. Но чтобы сидеть с ней, ухаживать... У меня муж больной, сама знаешь, Ирочка, у него сердце. Внуки. Работа. Я думала, она вечная. Глупо, да? Думала, успею.
— Не успели, — сказала я.
— Не успела, — эхом отозвалась она. — А ты успела. Ты, девчонка, которая своих родителей похоронила, и одна на всём свете. Ты успела больше, чем мы все, вместе взятые.
Она полезла в сумку, долго шарила, наконец достала конверт, мятый, явно старый.
— Вот. Я нашла это у себя дома, в документах. Мама мне отдала года два назад, когда я заходила. Сказала: «На случай чего, Вер, это Ирочке отдай. А остальным не показывай». Я тогда не придала значения, думала, так, старушечьи бредни. А сегодня нашла и прочитала.
Она протянула конверт мне. Руки у неё дрожали.
Я взяла. Внутри оказался листок в клеточку, вырванный из школьной тетради, исписанный бабушкиным мелким, дрожащим почерком. Я узнала его сразу. Она писала это, когда я была на работе. Сидела за этим самым столом, наверное, и выводила буквы.
«Я, Анна Ивановна Петрова, находясь в здравом уме и твердой памяти, хочу сказать свою волю. Квартиру мою по такому-то адресу я оставляю моей внучке, Ирине Сергеевне Соколовой. Она мне как дочь была. Лучше дочери. Три года она за мной ходила, света белого не видела, молодость свою на меня положила. А дети мои, Людмила, Вера и Михаил, пусть на меня не обижаются. Они меня забыли при жизни, так зачем им я после смерти? Это моя последняя воля. Датировано...»
Дальше шло число, которое было почти за полтора года до её смерти. И подпись.
Я перечитала два раза. Потом в третий. Буквы расплывались перед глазами.
— Это не завещание, — тихо сказала Вера. — По форме не оформлено, не заверено. У нотариуса она не была. Юридической силы это не имеет. Но это... это её слова, Ира. Её сердце.
Я подняла на неё глаза. Вера плакала. Молча, не вытирая слез, они просто катились по её щекам и капали на клетчатую скатерть.
— Я не пойду к нотариусу, — вдруг сказала она. — Пусть Люда с Мишкой идут. А я не пойду. Свою долю я тебе перепишу. Если они согласятся.
— Не согласятся, — сказала я.
— Знаю. Но мне будет, что им предъявить. Эту бумажку. Пусть знают, что мама думала на самом деле.
Мы сидели и молчали. Потом я встала, налила ей чаю. В её кружку. Бабушкину кружку я убрала в шкаф.
Через неделю пришло письмо от нотариуса. Меня приглашали явиться для ознакомления с материалами наследственного дела.
Я пришла в назначенный день. Маленький кабинет, пахнущий пылью и бумагой. Нотариус, женщина лет пятидесяти в строгих очках, посмотрела на меня устало.
— Вы Соколова Ирина Сергеевна, внучка наследодателя?
— Да.
— Ваша мать, Петрова Елена Сергеевна, умерла пять лет назад. Вы являетесь наследником по праву представления, — она говорила сухо, как робот. — Однако ваши тетя и дядя, как прямые наследники первой очереди, также подали заявления. Есть ли другие наследники? Завещание?
Я достала из сумки бабушкин листок, положила на стол.
— Её рукописная воля. Нотариально не заверена.
Нотариус взяла листок, пробежала глазами, вздохнула.
— Это не документ, девушка. Это даже не завещание. Простите. Форма есть форма.
— Я знаю, — сказала я. — Но я хочу, чтобы это подшили к делу. Чтобы все видели.
Она пожала плечами, но листок взяла.
В коридоре нотариальной конторы меня ждали. Люда стояла, подбоченясь, рядом с ней переминался с ноги на ногу дядя Миша. Света крутилась тут же, как оса.
— Ну что, внучка? — Люда улыбалась, но глаза оставались холодными. — Поговорила с тетенькой? Объяснили тебе, как по закону?
— Объяснили, — ответила я.
— Вот и славно. Мы по-хорошему. Ты съезжай по-быстрому, пока мы тебя не попросили. Вещи свои забери, и вали. Сто тысяч я тебе дам, как обещала. На первый взнос за съемную хату хватит.
Я посмотрела на неё. На её дорогое пальто, на её идеальную укладку, на её холеные руки, которые ни разу не держали бабушкину кружку, не мыли бабушкин пол, не стирали бабушкины простыни.
— Бабушка написала, что хочет оставить квартиру мне, — сказала я тихо.
Люда расхохоталась. Света подхватила, захихикала противно.
— Ой, не смеши! Бабушка написала! Мало ли что старая дура накалякает! Ты докажи сначала, что это она писала, а не ты сама! Экспертизу назначим, тыщу лет ждать будем, а пока — ты там никто.
Дядя Миша молчал, прятал глаза.
Я перевела взгляд на него.
— Дядя Миша, — сказала я. — Бабушка вас очень любила. Она вашу детскую фотографию на тумбочке держала, где вы с самолетиком. Говорила: «Мишенька у меня самый младший, самый любимый».
Он дернулся, как от пощечины. Света тут же вцепилась в его рукав.
— Не слушай её, Миша! Она тебе мозги пудрит!
— Я ничего не пудрю, — сказала я. — Просто вспомнила.
И пошла к выходу.
Дом встретил меня тишиной. Но теперь это была не та тишина, к которой я привыкла. Она стала другой — враждебной, чужой. Я понимала, что каждый день, проведенный здесь, теперь как кража. Они не дадут мне жить спокойно. Будут приходить, звонить, писать заявления, выносить мне мозг. Имеют право. По закону.
Я прошла в комнату, где на стене всё так же цвели бабушкины зеленые цветочки. Села на диван, где мы с ней смотрели телевизор. Она всегда любила передачи про животных, а я ворчала, что скучно, и переключала на сериалы. Она не обижалась, только вздыхала: «Ну смотри своё кино, Ирочка, я и так посижу».
Вспомнила, как однажды зимой прорвало батарею. Я вернулась с работы, а в комнате пар стоит, вода хлещет, бабушка сидит на кухне в пальто и трясется. Я тогда чуть с ума не сошла. Перекрыла стояк, вызвала аварийку, пол ночи вычерпывала воду, а на утро пошла в магазин за новым радиатором. Бабушка всё причитала: «Ирочка, золотце моё, откуда ты только взялась на мою голову, спасительница моя».
Я тогда отмахивалась: «Да ладно, бабуль, это ж вода, не пожар».
А сейчас сидела и думала: кто теперь будет спасать эту квартиру? Кому она достанется? Люда её продаст первому попавшемуся покупателю, даже не глядя. Света с Мишей пропьют свою долю, и квартира уйдет с молотка за долги. Тётя Вера... Вера, может, и сохранила бы, но у неё своей доли не будет, Люда её сожрет.
Я встала, подошла к окну. За окном был обычный осенний вечер. Люди спешили домой, горели окна в соседнем доме, кто-то готовил ужин, кто-то смотрел телевизор. Жизнь продолжалась.
И тут меня осенило. Просто и ясно, как будто бабушка шепнула на ухо.
Я вернулась к шкафу, достала старую коробку из-под обуви, куда складывала все квитанции за три года. Чеки на обои, на краску, на линолеум, на продукты, на лекарства, на бабушкины операции, на такси в больницу, на сиделку, которую я нанимала на несколько часов, когда совсем не могла отпроситься с работы. Квитанции на оплату коммуналки, которые я оплачивала со своей карты, потому что бабушкиной пенсии едва хватало на еду. Я собирала это всё машинально, просто на всякий случай, как меня в детстве учила мама: «Ирочка, всегда храни чеки на крупные покупки».
Крупных покупок было много. Ремонт в ванной. Замена унитаза. Новый холодильник, потому что старый развалился. Стиральная машина-автомат, чтобы бабушке не таскать тяжелое белье.
Я села за стол, достала калькулятор в телефоне и начала считать. Час, второй. К утру у меня была готова цифра. Почти полмиллиона рублей. Моих денег, вложенных в эту квартиру.
Это не считая трёх лет жизни. Но жизнь, как говорила бабушка, деньгами не измеришь.
Через два дня я пришла к Люде домой. Она жила в новостройке, в большой трёшке, с мужем-бизнесменом и взрослым сыном, который вечно сидел на шее у родителей.
Открыла она не сразу, долго рассматривала меня в глазок, потом всё же впустила.
— Чего пришла? — спросила она, скрестив руки на груди. На ней был дорогой халат, на ногах — тапки со стразами.
Я положила на журнальный столик в прихожей толстую папку.
— Здесь все чеки. За три года. Ремонт, техника, лекарства, коммуналка. На общую сумму четыреста восемьдесят семь тысяч рублей. Мои деньги.
Люда усмехнулась.
— И что? Ты хочешь, чтобы мы тебе это возместили? Так ты ж сама вкладывалась, тебя никто не просил.
— Ты просила? Нет. Бабушка просила? Тоже нет. Я делала это для неё. Но теперь, когда вы считаете себя хозяевами, будьте добры возместить мне затраты на улучшение вашего наследства.
Люда изменилась в лице. Усмешка сползла.
— Ты... ты что, адвоката наняла?
— Нет. Но я сходила к юристу. Бесплатная консультация была. Он сказал, что я имею право требовать компенсацию затрат на неотделимые улучшения, если они были произведены с согласия собственника. А бабушка была собственником. И согласие было. Соседи подтвердят. Дядя Коля, например, который унитаз чинил. Он видел, как я ремонт делала.
— Да кто тебе что подтвердит! — зашипела Люда, но в глазах у неё мелькнул страх. — Соседи — они врать будут!
— Будут врать? — спросила я. — А зачем им врать? Они три года видели, как я бабушку таскала по врачам. А вас они видели? Тебя видели?
Люда замолчала. Я видела, как в её голове крутятся шестерёнки. Сумма почти в полмиллиона. Если подавать в суд — суд может встать на мою сторону. Тогда им придется либо платить, либо продавать квартиру, чтобы рассчитаться. А квартира после ремонта стоит дороже, но продавать её сейчас, делить деньги... Это не входило в её планы.
— Чего ты хочешь? — спросила она наконец.
— Я хочу жить в этой квартире, — сказала я. — Полгода. Бесплатно. Без ваших претензий. А через полгода я съеду, и вы делаете с ней что хотите. За это я не требую с вас компенсацию за ремонт. И отказываюсь от своей обязательной доли в наследстве. И пишу расписку, что претензий не имею.
Люда смотрела на меня, прищурившись. Она просчитывала варианты. Полгода — это быстро. Квартира будет свободна, чистая, отремонтированная. Никаких судов, никаких проблем. И главное — никаких денег ей платить не надо.
— А ты не нагадишь там за полгода? — спросила она.
— Я там три года жила и не нагадила. И тебе оставлю в идеале. Мне чужого не надо. Мне нужно время. Чтобы привыкнуть. Чтобы попрощаться.
Люда долго молчала. Потом кивнула.
— Ладно. Давай бумаги. Но смотри, Ира. Если что не так — я тебя сама выкину.
Я кивнула. Я знала, что она может. Но эти полгода были моими. Моими и бабушкиными.
Домой я вернулась затемно. В прихожей горел свет, который я забыла выключить утром. Я сняла пальто, повесила его на крючок. Рядом, на гвоздике, всё ещё висел бабушкин ключ.
Я сняла его с гвоздика. Тяжелый, старый, с потертым брелоком. Подержала в ладони, потом положила в карман.
На кухне я налила чай. В свою кружку. Бабушкина кружка стояла в шкафу, чистая, перевернутая вверх дном.
Полгода. Сто восемьдесят дней. Я буду здесь жить. Буду просыпаться по утрам и видеть эти зелёные обои. Буду сидеть на этом диване. Буду смотреть в это окно. А потом уйду. Навсегда.
Я достала из шкафа бабушкину кофту, ту самую, бордовую. Надела её поверх свитера. Она была велика, рукава свисали ниже пальцев, но пахло от неё уже не пылью, а чем-то тёплым, родным. Может, мне просто казалось.
В комнате было тихо. За стеной, как обычно, играла музыка у соседей. Я подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и посмотрела на огни вечернего города.
— Спасибо тебе, бабуль, — сказала я вслух. — За всё. Я справлюсь.
Где-то далеко, за сотни километров отсюда, была маленькая могилка с моими родителями. Здесь, в этом городе, была другая могила, свежая, с венками. А между ними — я. Ничья и одновременно своя. Потому что была у меня бабушка. Была.