Ларин подошел ближе. Трое мужчин, три женщины. Связанные, с кляпами во рту. Глаза огромные, испуганные.
— Свои, — сказал Ларин. — Вы в безопасности.
Он разрезал веревки на первом. Молодой парень, лицо в синяках.
— Сколько их было? — спросил Ларин.
Парень закашлялся, сплюнул кровь.
— Пятеро. Были пятеро. Потом пришел еще один. Сказал что-то главному. Они заторопились.
— Когда ушли?
— Час назад, может меньше.
— Почему вас оставили?
Парень посмотрел на Ларина.
— Не знаю. Нас спустили сюда, когда начали расстреливать остальных. Думал, за нами придут следующими, но не пришли. Почему?
Ларин освободил остальных, помог подняться. Одна из женщин, пожилая, в разорванном халате, схватила его за рукав.
— Врач, — сказала она. — Семен Ильич, хирург. Его увели отдельно в первый день. Больше не видели.
— Знаю, — сказал Ларин. — Он мертв.
Женщина всхлипнула. Ларин помог ей выбраться из подвала. Наверху ждал Зимин.
— Нашел шестерых. Живые. Слава богу. Диверсанты ушли час назад. Пятеро плюс командир.
— Направление?
— Не знаю, но торопились. Значит, знали, что вы близко.
Зимин выругался.
— Кто-то предупредил?
Ларин думал. Власов. Сержант со станции, который исчез. Если он связной, если ушел к диверсантам, он мог сообщить о бронепоезде. Они знали, что СМЕРШ идет следом, поэтому торопились.
— Поэтому не добили заложников в подвале? Не хватило времени.
— Куда они могут идти? — спросил Ларин.
— На запад, к линии фронта. Других вариантов нет.
— Далеко до передовой?
— Километров сорок. Если идти ночью, к утру будут у своих.
— Сорок километров. Пешком через лес в темноте. Можно догнать, если знать направление.
— У нас есть проводник? — спросил Ларин. — Из местных?
— Нет.
Ларин повернулся к выжившим.
— Кто-нибудь из вас знает этот лес?
Молчание. Потом вперед шагнул один из мужчин, средних лет, крепкий, с перевязанной головой.
— Я санитар, из этих мест, родился в двадцати километрах отсюда.
— Знаешь дорогу на запад?
— Знаю. Есть тропа, через болото. Если они местные, пойдут по ней.
— Почему?
— Других нет, лес непроходимый, только тропа.
Ларин посмотрел на Зимина.
— Дайте мне десять человек.
— Куда?
— Догонять.
— Ночью? Через болото?
— Если выйдут к своим, все зря. Они знают про Дементьева, знают, что он жив. Передадут информацию, и за ним пришлют других.
Зимин молчал.
— Это не кончится, пока они живы, — сказал Ларин. — Вы понимаете?
Зимин понимал.
— Хорошо, десять человек, но я иду с вами.
Ларин кивнул. Через пять минут группа была готова. Десять бойцов, Зимин, Ларин и санитар-проводник. Автоматы, гранаты, фонари. Сухпайок на сутки. Они вышли из лесопилки в ночь. За спиной остались тела. Двадцать восемь человек, которых не успели спасти. Впереди лес, болото и пятеро диверсантов, которые уходили к линии фронта. Ларин шел первым, за проводником. Думал о тех, кто лежал в цехе. О медсестрах в белых халатах. Об охранниках со сломанными пальцами. О враче, который спас Дементьева и умер за это. Тридцать четыре человека. Шестеро выжили, двадцать восемь нет. И пятеро тех, кто это сделал, уходили во тьму. Но недалеко. Ларин ускорил шаг. Ночь только начиналась.
Болото началось через час. Сначала под ногами захлюпало. Потом земля стала проседать, пружинить при каждом шаге. Потом появилась вода, черная, маслянистая, с запахом гнили. Проводник шел уверенно. Не оглядывался, не сомневался. Ставил ногу точно, будто видел тропу даже в темноте. Ларин шел следом, след в след. За ним остальные. Молча, сосредоточенно. Только звук шагов, хлюпанье воды, тяжелое дыхание. Луны не было. Небо затянуло облаками. Темнота плотная, вязкая, почти осязаемая. Фонари не включали. Любой свет — это сигнал для тех, кто впереди. Через полчаса проводник остановился.
— Тут развилка, — сказал он тихо. — Налево — короткая дорога, но опасная. Направо — длинная, но верная.
— Куда пошли они?
Проводник присел, посветил фонарем себе под ноги. Быстро, на секунду. Погасил.
— Налево, следы свежие. Значит, и мы налево.
Проводник помолчал.
— Там топь. Один неверный шаг засосет.
— Они же прошли.
— У них проводник. Местный. Я его знаю.
Ларин насторожился.
— Кто?
— Власов. Сержант со станции. Он отсюда родом. Как и я.
Власов. Значит, не просто связной. Проводник. Ведет диверсантов через болото той дорогой, которую знает с детства.
— Сможешь догнать?
— Если не утонем.
— Тогда веди.
Они свернули налево, тропа стала уже, теперь шли гуськом друг за другом. Вода поднялась до колен, холодная, обжигающая даже через сапоги. Ларин считал шаги. Сто, двести, триста. На четырехсотом проводник снова остановился.
— Слышите?
Ларин прислушался. Сначала ничего, только ветер в камышах, плеск воды, стук собственного сердца. Потом звук, далекий, едва различимый. Голоса. Впереди метрах двухстах.
— Это они, — сказал Ларин.
— Они.
— Почему остановились?
Проводник задумался.
— Там гать, бревна через топь, узкая, по одному. Если идти быстро, можно оступиться.
— Сколько им переходить?
— Минут десять, может, пятнадцать.
Ларин обернулся к группе.
— Ускоряемся, догоним на переправе.
Они двинулись быстрее, почти бегом, насколько позволяло болото. Вода хлестала по бедрам, холод пробирал до костей, но никто не жаловался. Голоса становились громче. Теперь Ларин различал слова. Немецкие. Отрывистые команды. Сто метров. Восемьдесят. Пятьдесят. Впереди в темноте проступили силуэты. Люди на гати, узкой полосе бревен над черной водой. Шли цепочкой, осторожно балансируя. Пятеро. Нет, шестеро. Власов с ними. Ларин поднял руку. Группа остановилась. Шепнул:
— Огонь по команде. Не дать уйти.
Бойцы рассредоточились, заняли позиции. Стволы нацелились на гать. Ларин ждал. Первый диверсант почти перешел. Второй на середине. Третий только ступил на бревна. Сейчас.
— Огонь!
Ночь взорвалась грохотом. Автоматные очереди хлестнули по гати. Вспышки выстрелов, крики, плеск падающих тел. Первый диверсант рухнул в воду, не дойдя до берега. Второй дернулся, схватился за грудь, упал с бревен. Третий успел залечь, открыл ответный огонь. Пули засвистели над головой. Ларин вжался в кочку, продолжая стрелять. Хаос, грохот, крики. Потом тишина. Ларин поднял голову. На гати два тела. В воде еще одно, лицом вниз. На том берегу никого. Трое ушли.
— За ними! — крикнул Ларин.
Он бросился к гати. Бревна скользкие, мокрые, качаются под ногами. Бежать невозможно, только идти, быстро, осторожно. На середине — тело. Диверсант, молодой, светловолосый, пуля в голове. Ларин перешагнул, добрался до берега. Следы, свежие, уходят в лес.
— Сколько их? — спросил Зимин, догнав.
— Трое. Власов и двое. Направление — на запад, к линии фронта.
Они побежали. Лес после болот оказался почти сухим. Ноги уже не вязли, только хлюпала вода в сапогах. Холод пробирал до костей, но адреналин гнал вперед. Ларин слышал треск веток впереди. Диверсанты не таились, бежали как могли. Теперь охотники стали дичью. Через десять минут – выстрел. Одиночный, из темноты. Боец слева от Ларина вскрикнул – упал. Засада.
— Ложись! — крикнул Ларин.
Все рухнули на землю. Тишина. Потом еще выстрел. И еще. Били прицельно. Из укрытия. Ларин сжался во мху. Где они? Вспышка. Справа, метрах тридцати, за поваленным деревом.
— Зимин, — прошипел Ларин. — Обход справа. Я отвлеку.
— Понял.
Зимин пополз в темноту, забирая троих бойцов. Ларин подождал минуту. Потом открыл огонь по дереву, длинной очередью. Ответные вспышки. Пули взрыли землю рядом. Ларин перекатился, сменил позицию. Снова дал очередь. Отвлекал. Считал секунды. Двадцать. Тридцать. Сорок. Потом справа грохот. Крики. Короткая очередь. И тишина. Ларин поднялся.
— Зимин?
— Чисто.
Он подошел к дереву. Двое. Оба мертвы. Один с развороченной грудью, другой с дырой во лбу. Ни Власова, ни командира. Где остальные? Зимин указал в темноту.
— Ушли, пока мы разбирались с этими.
Ларин выругался. Двое. Власов и командир. Самые важные. Далеко до линии фронта. Километров пятнадцать. Догоним? Зимин посмотрел на него.
— Люди измотаны. Двое раненых. Если будем преследовать, растянемся. Потеряем еще.
Ларин молчал. Пятнадцать километров. Два человека. Один предатель, который знает все о местных маршрутах. Второй – командир диверсионной группы, который знает о Дементьеве.
— Если уйдут, пришлют других. Если уйдут, все это было зря. Мне нужны двое добровольцев, — сказал Ларин. — Самые быстрые. Остальные назад, к бронепоезду.
Зимин открыл рот, чтобы возразить.
— Не обсуждается, — сказал Ларин. — Я иду. Вопрос. Кто со мной?
Молчание. Потом вперед шагнул проводник, санитар с перевязанной головой.
— Я знаю, куда пойдет Власов, — сказал он. — Он мой двоюродный брат.
Ларин посмотрел на него.
— Брат?
— Были близки, до войны. Потом он выбрал свою сторону.
— Сможешь догнать?
— Смогу. Он думает, что знает эти места лучше всех, но я знаю одну тропу, которую он не знает.
Проводник смотрел в темноту.
— Мы срежем путь и будем ждать их на выходе из леса.
Ларин кивнул.
— Тогда идем.
Он повернулся к Зимину.
— Если не вернусь к рассвету, Дементьева в тыл, под усиленной охраной. Это приказ.
Зимин не спорил.
— Удачи, капитан.
Ларин и проводник растворились в темноте. Двое против двоих. Последний отрезок пути. Последняя охота. Они шли два часа. Проводник вел уверенно, не сбавляя темпа. Через овраги, через буреломы, через ручьи, которые в темноте казались бездонными. Ларин держался следом, не задавая вопросов. Доверился. Другого выхода не было. К трем часам ночи вышли на опушку. Проводник остановился, присел за кустами.
— Здесь, — сказал он тихо.
Ларин огляделся. Поляна. Небольшая, метров пятьдесят в поперечнике. С одной стороны лес, с другой овраг. Посередине старая дорога, заросшая травой.
— Что это за место?
— Выход из леса. Единственный на пять километров. Если они идут к линии фронта, пройдут здесь.
— Уверен?
— Уверен. Дальше минные поля. Власов знает проходы, но только через эту дорогу.
Ларин прикинул расстояние. От болота, где была перестрелка, до этого места километров двенадцать, если напрямик. Они срезали через овраги и буреломы. Власов с командиром шли по тропе. Длиннее, но легче. Разница час, может полтора. Они успели.
— Позиция, — спросил Ларин.
Проводник указал на поваленное дерево у края поляны.
— Там хороший обзор, прикрытие от огня.
Они перебежали к дереву, залегли. Ларин проверил автомат. Полный магазин, еще два в подсумке. Гранаты две, нож на поясе. Достаточно, если не промахнется. Проводник лежал рядом, смотрел на дорогу. Лицо неподвижное, каменное. Только желваки ходили под кожей.
— Давно не виделись с братом? – спросил Ларин.
— С 1941-го.
— Что случилось?
Проводник помолчал.
— Немцы пришли в нашу деревню в июле, расстреляли председателя, учителя, двух коммунистов. Остальным сказали, кто будет сотрудничать, выживет, кто нет, в яму. И Власов выбрал сотрудничать. Не просто сотрудничать, он сам указал на председателя. Сам отвел немцев к дому учителя.
Проводник сжал кулаки.
— Учитель был нашим крестным. Учил нас читать, писать, водил на рыбалку. А Власов его сдал. За мешок муки и обещания, что не тронут.
— Семью?
— Жену и дочь. Они выжили. Тогда.
— А потом?
— Потом партизаны сожгли дом полицаев в соседней деревне. Немцы решили, что это наши. Расстреляли десять заложников. Жена Власова и дочь среди них.
Ларин молчал.
— Он винит партизан, — продолжил проводник. — Говорит, если бы не они, семья была бы жива. Не понимает, что сам все начал, что первый шаг сделал он.
— Поэтому ты здесь?
Проводник повернул голову. В глазах что-то темное, глубокое.
— Я здесь, потому что должен закончить. Это семейное дело.
Ларин не стал спорить. Каждый воюет за свое. Они замолчали, ждали. Ночь тянулась медленно. Холод пробирал до костей. Сырость от земли въедалась в одежду. Ларин чувствовал, как немеют пальцы, как слипаются глаза. Нельзя, нельзя засыпать. Он достал из кармана кусок сахара, сунул в рот. Сладость разогнала сонливость. Еще час, еще полчаса. Небо на востоке начало сереть. Рассвет. И тогда звук. Треск ветки, далеко на краю поляны.
Ларин напрягся. Еще звук. Шаги. Осторожные, но различимые. Проводник тронул его за плечо. Показал. Двое справа выходят из леса. Ларин увидел. Две фигуры на опушке. Первый, высокий, худой, двигается уверенно. Командир. Второй, ниже, плотнее, идет чуть позади. Власов. Они остановились на краю поляны. Осмотрелись. Ларин затаил дыхание. Если заметят, начнется бой. В темноте, на открытом пространстве.
Преимущество у тех, кто первым выстрелит. Но они не заметили. Командир махнул рукой. Двинулись вперед, через поляну, к дороге. Пятьдесят метров. Сорок. Тридцать. Ларин поднял автомат. Прицелился в спину командиру. Двадцать метров. Пятнадцать. Сейчас. Он нажал на спуск. Очередь разорвала тишину. Командир дернулся, споткнулся, упал. Власов рванулся в сторону, за ближайший куст. Перекатился, открыл огонь вслепую. Пули хлестнули по дереву, за которым лежал Ларин. Щепки брызнули в лицо. Ларин ушел вправо, сменил позицию. Дал еще очередь. Промах.
Власов стрелял не переставая. Короткими очередями, точно, профессионально. Прижимал к земле. Проводник пополз в обход. Ларин видел его краем глаза, тень, скользящая между кустами. Хорошо. Отвлечь, зайти сбоку. Ларин высунулся, дал очередь. Снова спрятался. Ответный огонь. Щелчок. Тишина. У Власова кончились патроны. Ларин вскочил, бросился вперед. Власов тоже вскочил. Рванул нож из-за пояса. Они столкнулись на середине поляны.
Власов ударил первым, быстро, коротко, снизу вверх. Ларин отшатнулся, нож прошел в сантиметре от живота. Ответный удар. Прикладом в лицо. Власов отлетел, упал на спину. Но тут же вскочил. Живучий, крепкий. Они закружились друг против друга. Власов с ножом в полуприседе, глаза бешеные. Ларин, автомат пустой, в руках только как дубина.
— Брось, — сказал Ларин, — некуда бежать.
Власов оскалился.
— Тебе некуда, мне есть.
Он бросился вперед. Ларин отбил удар автоматом, но Власов был быстрее. Провернулся, ударил локтем в висок. Ларин пошатнулся, в глазах искры. Второй удар коленом в живот. Ларин согнулся, хватая ртом воздух. Власов замахнулся ножом. И тогда выстрел. Одиночный, сухой. Власов замер. Посмотрел вниз, на свое брюхо. На красное пятно, которое расплывалось по рубахе. Потом на проводника, который стоял в пяти шагах с дымящимся пистолетом.
— Здравствуй, брат! — сказал проводник.
Власов открыл рот. Хотел что-то сказать. Не успел. Проводник выстрелил снова. В голову. Власов упал. Тишина. Ларин выпрямился, восстанавливая дыхание. Посмотрел на проводника. Тот стоял неподвижно. Смотрел на тело у своих ног. Лицо каменное. Только в глазах что-то блестело.
— Семейное дело, — сказал он тихо. — Закончено.
Ларин не ответил. Он подошел к командиру диверсантов, тот лежал на спине в траве. Первая очередь попала в спину. Два отверстия, кровь натекла лужей. Но еще дышал. Хрипло, с бульканьем. Ларин присел рядом. Командир открыл глаза, посмотрел на него.
— Рихтер? – спросил Ларин.
— Да.
— Кто сдал информацию о Дементьеве?
Рихтер закашлялся, кровь потекла из уголка рта.
— Не знаю имени, только позывной. Филин. Работает в штабе фронта.
— Где именно?
— Шифровальный отдел. Больше не знаю.
Рихтер закрыл глаза.
— Добейте, — сказал он. — Устал.
Ларин встал, достал пистолет. Один выстрел. Тишина накрыла поляну. Ларин стоял над телом и думал. Филин. Шифровальный отдел штаба фронта. Крот все еще там. Дементьев в безопасности, но утечка не закрыта. Пока Филин на месте, любая операция под угрозой. Любой агент может быть раскрыт. Это еще не конец, только начало следующей охоты. Проводник подошел.
— Что теперь?
— Назад, к бронепоезду. Нужно передать информацию.
Они двинулись через поляну. За спиной остались два тела. Диверсант и предатель. Брат и брат. Война не разбирала, кто свой, кто чужой. Она просто убивала. Всех подряд. Ларин шел и не оглядывался. Впереди рассвет. Позади ночь, которая забрала слишком многих. Но он выжил. И Дементьев выжил. А значит... Не зря.
К бронепоезду вернулись к полудню. Солнце пробивалось сквозь облака, но тепла не давало. Ноябрьский холод въелся в кости за ночь в болоте и не хотел отпускать. Ларин шел из последних сил. Ноги не слушались, в голове туман. Двое суток без сна. Бой, погоня, еще бой. Тело требовало отдыха, но останавливаться было нельзя. Информация о Филине жгла изнутри. Крот в штабе фронта, в шифровальном отделе. Человек, который читает все приказы, все донесения, все секретные сообщения. Пока он на месте, ничего не закончено. Бронепоезд стоял на том же месте, где они его оставили. Охрана на позициях, пулеметы направлены в лес. Все спокойно. Зимин встретил их у вагона.
— Живы, — сказал он.
— Не вопрос, констатация.
— Живы.
— Диверсанты?
— Уничтожены. Оба. Власов и командир.
Зимин кивнул.
— Дементьев?
— Внутри, под охраной. Врач осмотрел, сделал перевязку. Говорит, жить будет.
Ларин поднялся в вагон. Дементьев лежал на койке в командирском купе. Бледный, осунувшийся, но глаза живые. Смотрел на Ларина с чем-то похожим на благодарность.
— Слышал, вы их достали, — сказал он.
— Достали.
— Всех?
Ларин сел на край койки.
— Командир перед смертью дал информацию. У вас в штабе фронта крот, позывной Филин, работает в шифровальном отделе.
Дементьев закрыл глаза.
— Шифровальный отдел, — повторил он тихо. — Там восемь человек, все проверенные. Кто-то из них непроверенный. Или проверенный плохо.
Дементьев помолчал.
— Это объясняет многое. Три месяца назад мы потеряли группу в немецком тылу. Думали, случайность. Месяц назад еще одну. Тоже списали на невезение.
— Не невезение.
— Нет, Филин.
Он открыл глаза.
— Его нужно взять. Сегодня. Пока не узнал, что операция провалилась.
— Как он узнает?
— Рихтер должен был выйти на связь после ликвидации. Контрольный срок – полночь. Если не выйдет, Филин поймет, что что-то пошло не так. И исчезнет.
Ларин посмотрел на часы. Час дня. До полуночи – одиннадцать часов.
— Сколько до штаба фронта?
— По железке часов шесть, если без остановок. Успеем.
— Успеете, — поправил Дементьев. — Я никуда не поеду. В таком состоянии только помешаю.
Ларин хотел возразить, но понял. Майор прав. С дырой в животе и температурой он будет обузой.
— Что мне нужно знать? — спросил Ларин.
— Шифровальный отдел. Начальник. Майор Сергеев. Надежный человек. Фронтовик. Но его люди разные. Двое из бывших студентов. Мобилизованы в 1942-м. Один переведен из другого штаба полгода назад. Еще двое местные с довоенным стажем.
— Кто переведенный?
— Лейтенант Холодов, Павел Андреевич. До перевода служил в штабе Западного фронта.
— Почему перевели?
— Официально, по распределению. Неофициально, не знаю.
Ларин запомнил. Холодов. Переведен. Неясные причины. Это еще не доказательство, но это направление.
— Еще что-нибудь?
Дементьев задумался.
— Филин должен иметь доступ к входящей и исходящей корреспонденции. Это либо шифровальщик, либо архивист, либо кто-то, кто сидит на приеме радиограмм.
— Холодов?
— Он на приеме. Принимает сообщения, расшифровывает, передает дальше. Идеальная позиция для крота. Все проходит через него. Каждый приказ, каждое донесение, каждая тайна.
— Доказательства? – спросил Ларин.
— Нет, только косвенные. Утечки начались примерно тогда, когда он появился.
— Примерно, не доказательство.
— Знаю, поэтому вам нужно взять его с поличным.
— Как?
Дементьев усмехнулся.
— Ловушка. Простая и грубая. Отправьте шифровку, которую увидит только он. Дезинформацию. Что-то, на что враг обязательно отреагирует.
— Например?
— Например, мои координаты. Место, где я якобы нахожусь. Если через сутки туда придут диверсанты, значит, Филин работает.
— А если не придут?
— Значит, ошиблись. Или Филин достаточно умен, чтобы не клюнуть.
Ларин думал.
— Рискованно. Если Холодов не тот человек, настоящий крот останется на свободе. Если тот, но не клюнет, то же самое. Но других вариантов не было.
— Хорошо, — сказал Ларин. — Сделаем.
Он встал.
— Еще одно, — сказал Дементьев. — Если Филин действительно Холодов, он опасен. Полгода в штабе, полгода на подготовку пути отхода. У него наверняка есть план побега.
— Учту.
— И еще. Он знает вас в лицо.
Ларин остановился.
— Что?
— Я видел его в штабе, когда оформляли мою эвакуацию. Он стоял рядом, когда я говорил с Сергеевым. Видел документы. Видел вас. Вы приходили за инструкциями.
Ларин вспомнил. Штаб фронта. Три дня назад. Кабинет начальника шифровального отдела. Молодой лейтенант у стола, светловолосый, с незапоминающимся лицом. Холодов. Он видел Ларина, знает, кто он. Если Холодов Филин, он узнает капитана сразу и поймет, зачем тот приехал.
— Это осложняет дело, — сказал Ларин.
— Да, но и упрощает.
— В каком смысле?
— Если он побежит при виде вас, значит, виновен.
Ларин кивнул. Грубо, но логично. Он вышел из купе. Зимин ждал в коридоре.
— Слышал, — сказал подполковник. — Еду с вами.
— Не нужно. Это не ваша операция.
— Моя. Двое моих людей погибли на лесопилке. Еще один на болоте. Хочу посмотреть в глаза тому, кто их убил.
Ларин не стал спорить.
— Тогда едем. Сейчас.
Через полчаса бронепоезд тронулся. Ларин сидел в головном вагоне и смотрел в бойницу. Лес, поля, редкие деревни. Мирный пейзаж, за которым война, смерть, предательство. Он думал о Холодове. Если это он, полгода сидел в штабе, притворялся своим, улыбался, пожимал руки. И все это время передавал информацию врагу. Каждое слово, каждый приказ, каждую тайну. Сколько людей погибло из-за него? Группы в немецком тылу? Агенты, которых раскрыли? Операции, которые провалились? Десятки? Сотни? Ларин сжал кулаки. Он возьмет Филина. Живым или мертвым, но возьмет.
К вечеру прибыли на узловую станцию. До штаба фронта двадцать километров. Машина ждала у перрона. Ларин и Зимин сели на заднее сидение. Водитель, молчаливый сержант, тронулся без вопросов. Дорога шла через лес, потом через поле, потом снова через лес. Темнело быстро, фары выхватывали из темноты только узкую полосу впереди. К восьми вечера были на месте. Штаб фронта располагался в бывшей усадьбе. Большой дом с колоннами, флигели, хозяйственные постройки. Вокруг охрана, посты, колючая проволока. Ларин предъявил документы на КПП. Пропустили. Шифровальный отдел находился в левом флигеле. Отдельный вход, отдельная охрана. Ларин остановился у двери, посмотрел на Зимина.
— Готов?
— Готов.
Они вошли. Внутри – коридор, двери по обеим сторонам, запах табака и бумаги. В конце – кабинет начальника. Ларин постучал.
— Войдите.
Майор Сергеев сидел за столом, заваленным бумагами. Пожилой, седой, с усталым лицом. Поднял глаза на вошедших.
— Капитан Ларин? Не ожидал. Что-то срочное?
— Да, товарищ майор. Нужен ваш сотрудник, лейтенант Холодов.
Сергеев нахмурился.
— Холодов? Зачем?
— Проверка. По линии СМЕРШ.
— Какая проверка? У меня все проверены.
— Новая информация, товарищ майор.
— Разрешите?
Сергеев помолчал.
— Он сейчас на смене, в радиорубке.
— Проводите?
Сергеев встал.
— Идемте.
Они прошли по коридору, в конце – дверь с табличкой «Радиорубка». За дверью – стук телеграфных ключей, шипение помех. Сергеев открыл дверь.
— Холодов, к тебе!
Ларин вошел. Небольшая комната, стол с рацией, шкаф с документами. За столом – человек. Светловолосый, лет тридцати, незапоминающееся лицо. Холодов. Он поднял глаза, увидел Ларина, и Ларин понял — это он. Потому что в глазах лейтенанта мелькнуло узнавание, и сразу за ним страх. Холодов рванулся к окну, но Зимин был быстрее. Зимин перехватил Холодова у самого окна, ударил коротко, точно, в челюсть. Лейтенант отлетел к стене, сполз на пол, попытался встать, получил еще раз, ногой в живот. Согнулся, захрипел. Ларин подошел, присел рядом.
— Филин?
Холодов молчал, глаза бегали, искали выход, не находили.
— Можем по-хорошему, — сказал Ларин. — Можем по-плохому. Выбор за тобой.
Холодов сплюнул кровь.
— Адвоката мне, — прохрипел он. — Имею право.
Ларин усмехнулся.
— Адвоката? На войне? Ты смешной.
Он встал, кивнул Зимину.
— Поднимай.
Зимин рывком поставил Холодова на ноги, заломил руки за спину, толкнул к двери. Сергеев стоял в коридоре, бледный как мел.
— Что происходит? – спросил он. — Это мой сотрудник. Я требую объяснений.
— Ваш сотрудник – немецкий агент, – сказал Ларин. — Позывной – Филин. Полгода сливает информацию врагу.
Сергеев открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Это невозможно, – выдавил он наконец. — Он проверен. Характеристики безупречные.
— Характеристики пишут люди. Люди ошибаются.
Ларин прошел мимо майора.
— Нам нужно помещение для допроса, изолированное, и два часа без вмешательства.
— Я должен доложить командующему.
— Докладывайте. После.
Сергеев хотел возразить, но посмотрел в глаза Ларину и промолчал. Что-то он там увидел, что-то, с чем спорить не хотелось. Холодова отвели в подвал флигеля. Каменные стены, низкий потолок, одна лампочка под потолком. Стол, два стулья, больше ничего. Зимин усадил пленника на стул. Руки за спинку. Связал ремнем. Ларин сел напротив. Смотрел молча. Минуту. Две. Три. Холодов нервничал. Это было видно. По бегающим глазам, по капелькам пота на лбу, по тому, как дергалась жилка на виске. Хорошо. Нервный человек делает ошибки.
— Расскажи мне про Рихтера, — сказал Ларин.
Холодов вздрогнул.
— Не знаю никакого Рихтера.
— Знаешь. Обер-лейтенант Абвера. Командир диверсионной группы. Ты передал ему информацию о Дементьеве.
— Я не понимаю, о чем вы.
Ларин достал из кармана бумагу, развернул, положил на стол.
— Это показания Рихтера. Перед смертью он был разговорчивый. Назвал твой позывной, твое место работы, схему связи.
Холодов посмотрел на бумагу. Не читая, просто посмотрел.
— Это подделка.
— Может быть, а может нет. Трибунал разберется.
— Трибунал?
— Военный. За измену Родине. Статья 58. Пункт А. Расстрел.
Холодов побледнел.
— Вы не можете. Без доказательств.
— Доказательства есть. Показания Рихтера, показания пленного диверсанта, анализ утечек за последние полгода. Все сходится.
Ларин наклонился ближе.
— У тебя один шанс рассказать все. Имена, явки, каналы связи, кто тебя завербовал, кто вел, кому передавал информацию.
— А взамен?
— Жизнь. Вместо расстрела. Лагерь. Пятнадцать лет.
Холодов молчал, думал. Ларин видел, как в его глазах идет борьба. Страх смерти против страха предательства. Инстинкт выживания против того, во что он верил или не верил.
— Почему? — спросил Ларин вдруг.
— Что почему?
— Почему ты это делал? Деньги? Идеология? Шантаж?
Холодов усмехнулся, криво, невесело.
— Вы не поймете.
— Попробуй.
Холодов откинулся на спинку стула, насколько позволяли связанные руки.
— Я родился в Поволжье, немецкая колония. Мои предки приехали в Россию при Екатерине. Двести лет жили здесь, работали, строили. А потом пришел 1941-й.
Он замолчал.
— Что случилось в сорок первом? — спросил Ларин, хотя знал ответ.
— Депортация. Всех немцев в Казахстан, в Сибирь. Без суда, без объяснений. Просто потому что мы немцы.
— Твоя семья?
— Мать умерла по дороге. Отец в лагере через год. Сестра не знаю, пропала.
Холодов посмотрел на Ларина.
— Я выжил, потому что успел уехать раньше. Учился в Москве, документы были в порядке. Никто не знал, что я немец.
— И ты решил отомстить.
— Я решил, что эта страна не заслуживает моей верности. Она убила мою семью.
— За что?
— За фамилию, за кровь.
— И поэтому ты убивал других – агентов, разведчиков, простых солдат.
— Я не убивал, я только передавал информацию.
— Которая убивала.
Холодов отвел глаза.
— Это война. Все убивают.
Ларин встал, отошел к стене, прислонился. Думал. История Холодова была не уникальной. Депортация поволжских немцев – страница, о которой не любили говорить. Сотни тысяч людей, выселенных в одночасье. Женщины, старики, дети. Без вины, без суда. Некоторые из них возненавидели страну, которая так с ними поступила. Некоторые стали предателями. Но понять не значит простить.
— Имена, — сказал Ларин. — Кто тебя завербовал?
Холодов молчал.
— Имена, — повторил Ларин. — Или разговор окончен?
Холодов поднял голову.
— Если я расскажу, точно пятнадцать лет? Не расстрел?
— Слово офицера.
Холодов думал еще минуту, потом начал говорить. Допрос длился четыре часа. Холодов рассказал все. Вербовку в Москве в 1942-м через знакомого, который оказался агентом Абвера. Обучение – короткое, но интенсивное. Задание – внедриться в штабные структуры, передавать информацию. Канал связи – тайник в лесу, в пяти километрах от штаба. Каждую неделю новая закладка. Шифр, явки, пароли. И имена. Трое агентов, которых он знал лично. Еще двое, о которых слышал. Сеть, раскинутая по всему фронту.
Ларин записывал. Страница за страницей. К полуночи допрос был окончен. Холодова увели. Под конвоем, в наручниках. Он шел молча, опустив голову. Сломленный. Ларин остался в подвале. Сидел за столом, смотрел на исписанные листы. Пять имен. Пять предателей, которые еще на свободе. Завтра начнется охота. Аресты, допросы, проверки, сеть будет уничтожена. Но сегодня только усталость. Зимин вошел, сел напротив.
— Закончили?
— Закончили.
— Что теперь?
— Теперь рапорт, потом сон, потом все сначала.
Зимин помолчал.
— Заложники с эшелона, те, кого нашли на лесопилке. Что с ними?
— Шестерых выживших отправили в госпиталь. Остальных, двадцать восемь человек, похоронили сегодня утром. Братская могила у станции.
Ларин закрыл глаза. Двадцать восемь человек. Врачи, медсестры, санитары. Люди, которые лечили раненых, спасали жизни. Погибли, потому что один человек в штабе передал информацию врагу. Холодов сказал, он не убивал, только передавал информацию. Но эти двадцать восемь на его совести. И группы в немецком тылу, и агенты, которых раскрыли, и операции, которые провалились. Десятки жизней, может, сотни. За фамилию, за кровь, за обиду, которую он носил в себе. Ларин открыл глаза.
— Дементьев? – спросил он.
— В безопасности. Эвакуирован в тыловой госпиталь. Врачи говорят, выживет. Хоть что-то хорошее.
Ларин встал.
— Пойдем. Здесь больше нечего делать.
Они вышли из подвала. Ночь была холодной, звездной. После духоты подвала воздух казался сладким. Ларин стоял на крыльце и смотрел в небо.
Думал о том, что закончилось. И о том, что только начинается. Дементьев жив. Операция «Днепр» в безопасности. Филин арестован. Сеть раскрыта. Победа. Но какой ценой? Тридцать четыре человека из эшелона, двадцать восемь мертвы. Группа Зимина, трое погибших. Бойцы на болоте, бойцы в лесу. Десятки жизней за одного человека. Стоило ли оно того? Ларин не знал. На войне такие вопросы не имеют ответа. Есть только следующий день. И следующая задача. И надежда, что когда-нибудь это закончится.
Он спустился с крыльца. Пошел к казарме, где ждала койка и несколько часов сна. За спиной штаб, огни в окнах, часовые на постах. Впереди ночь, а утром снова война. Та самая, которая не торопится, которая перемалывает людей, не разбирая правых и виноватых, которая превращает братьев во врагов, а врагов в братьев по оружию. Ларин шел и не оглядывался. Позади то, что случилось, впереди то, что еще будет. Между ними он сам. Живой. Пока живой.