Вечер среды начинался совершенно обычно. Мама не любила рестораны и шум, поэтому свой шестидесятый день рождения она решила отметить дома, только со мной. Я приехал к ней сразу после работы, привез торт в картонной коробке и бутылку её любимого вина. На кухне пахло жареным мясом с розмарином и свежим хлебом — тем самым материнским уютом, который всегда кажется надежным. В колонках негромко играл джаз, за окном стоял душный, липкий август, и мы просто болтали.
— Кость, ну где она? — Мама то и дело поглядывала на часы над холодильником. — Люська обещала заскочить после смены. Подруга называется, из соседнего подъезда идти три минуты! Наверное, опять на работе застряла.
Я разливал вино, когда музыка в колонках изменилась. Она не прервалась, нет. Звук просто стал вязким, словно колонку внезапно погрузили в воду. Ритм замедлился, превращаясь в низкий гул, от которого неприятно заложило уши. И в этой ватной тишине раздался стук.
Три удара. Ровных. Тук… Тук… Тук.
Постучали не в звонок. Звук был сухим и коротким, будто кто-то ударил костяшкой пальца не по дереву, а прямо по бетонной стене рядом с дверью. Ритм был слишком правильным, безжизненным.
— Ну наконец-то! — Мама вскочила. — Легка на помине. Наверное, руки заняты, раз не звонит.
Она даже не посмотрела в глазок. Мама всегда верила, что её дом — её крепость. Она распахнула дверь радостно, с заготовленным «Привет!», которое так и застряло у неё в горле коротким хрипом. Я сидел спиной к прихожей, но почувствовал, как по ногам потянуло ледяным холодом. Воздух в квартире вдруг стал плотным, и я на секунду не смог вздохнуть. В нос ударил запах — резкий металлический запах старого подвала и мокрой, прелой шерсти.
— Странно… никого, — прошептала мама, возвращаясь на кухню. Она недоуменно пожала плечами. — Наверное, пацаны балуются. Или дверью этажом выше хлопнули.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла какой-то кривой. Мама взяла бокал, сделала глоток и тут же поморщилась, поставив вино на стол.
— Кость, оно горькое. Испортилось, что ли? Как полынь чистая.
Я попробовал из своего бокала — обычное вино. Но мама пить не смогла. Она отставила бокал и посмотрела на торт. Я проследил за её взглядом, и мне вдруг стало не по себе. Торт в свете кухонной лампы внезапно показался чем-то неуместным, почти отталкивающим.
Пока мы сидели, я начал замечать, что с мамой что-то происходит. Лицо её постепенно серело, как будто его присыпали тонким слоем дорожной пыли. А на руках начали проступать вены. Они стали слишком темными, почти черными под внезапно ставшей прозрачной кожей.
— Давление, наверное, — отмахнулась она. — И что-то мне зябко, Кость.
Она села на край дивана и плотно закуталась в шерстяной плед, хотя в квартире было душно. Она так и не поняла, что произошло. Списала всё на возраст и плохое вино.
Всю следующую неделю я заезжал к ней каждый день. Мама таяла на глазах. Я умолял её собрать вещи и переехать ко мне, хотя бы на время, но она только слабо отмахивалась.
— Не выдумывай, Костя, — шептала она. — Куда я поеду? Тут мои стены... Просто слабость какая-то. Наверное, из-за жары сердце пошаливает.
Она верила в «сердце», а я видел, как в прихожей сгущается воздух. Я привозил ей литры бутилированной воды, но упаковки стояли нетронутыми.
— Вода воняет, Костя, — она смотрела в одну точку сухими глазами. — Стоит поднести стакан к губам, и я чувствую запах . Тошнотворный, сладковатый запах.
Жажда мучила её, губы потрескались до крови, но сделать даже глоток она не могла — её сразу выворачивало. Она шептала, что в коридоре у шкафа тени ложатся неправильно, но тут же сама себя убеждала, что это просто зрение подводит. На четвертый день она перестала включать в прихожей свет — говорила, что в темноте там «спокойнее». Она жаловалась, что в коридоре стало слишком «тесно», будто кто-то невидимый постоянно стоит на пути.
Мама погибла в следующую среду, ровно через неделю после того стука. Она позвонила мне днем, голос был сухим, как шелест бумаги.
— Костя, я выйду... на лавочку. Тут дышать нечем. В коридоре кто-то стоит, я его плечом задеваю, когда в туалет иду. Выйду к людям, мне станет легче.
Я закричал в трубку, чтобы она ждала меня, что я уже выезжаю, но было поздно. Она не дошла даже до лифта. Соседка нашла её на лестничной клетке. Мама лежала лицом вниз, вытянувшись в сторону выхода, словно пыталась уползти от чего-то, что осталось в её квартире. Смерть была мгновенной — сердце просто перестало биться.
В четверг мне пришлось вернуться в её квартиру за вещами. Ключ в замке повернулся с огромным трудом, словно засов с той стороны кто-то придерживал.
Внутри стоял холод. Я быстро прошел в спальню, стараясь не смотреть по сторонам. На обратном пути в прихожей я замер. На полу, именно там, где мама чувствовала «тесноту», выросло пятно странной плесени. Плотная, седая, похожая на комок чьих-то спутанных волос, она очерчивала на линолеуме контуры кого-то, кто стоял здесь все эти дни.
Я уже взялся за дверную ручку, чтобы уйти, как вдруг изнутри квартиры по полотну двери раздался звук. Прямо перед моими глазами дерево дрогнуло от удара. Кто-то стучал из пустой прихожей наружу, в подъезд.
Тук. Тук. Тук.
Три сухих удара. Вибрация прошла по моей руке, оставшейся на ручке. Тот, кто зашел неделю назад на радостное «Привет», закончил дела. Хозяйки больше не было, и теперь Гость вежливо просил меня его выпустить.
Я рванул замок, выскочил на лестницу и почувствовал, как мимо меня, обжигая холодом и тем самым запахом подвала, пронеслась невидимая волна. Оно вышло.
Теперь я точно знаю: когда стучат — всегда спрашивай «кто там». Не верь тишине и не верь празднику. Смерть может быть очень вежливой. Она просто ждет, когда ей откроют.