Вечер пятницы не предвещал бури. За окном спального района медленно зажигались окна многоэтажек. Константин, мужчина лет тридцати, только переступил порог своей квартиры на двенадцатом этаже. В руках у него был пакет из супермаркета — стандартный набор выходного дня: сыр с плесенью, который Света обожала, дорогая колбаса, помидоры черри, бутылка итальянского вина и коробка эклеров с заварным кремом и шоколадной глазурью, тоже для жены.
В коридоре было подозрительно тихо. Обычно Света встречала его шумно, вешалась на шею, требовала отчета о каждой минуте, проведенной вне дома, но сегодня — ни звука. Никакой музыки из ее комнаты и топота ног в смешных тапочках с заячьими ушами.
— Света, я дома, — крикнул он, разуваясь и прислушиваясь.
В ответ тишина.
Костя прошел в гостиную, поставил пакет на журнальный столик и направился в спальню. Картина, открывшаяся его взору, заставила вздрогнуть. Света лежала поперек огромной кровати, уткнувшись лицом в подушку. Ее худенькие плечи вздрагивали, а длинные темные волосы разметались по одеялу.
— Ты чего? — осторожно спросил мужчина, подходя ближе. — Случилось что?
Света резко перевернулась на спину. Ее глаза, опухшие с размазанной по щекам тушью, метнули в него взгляд, полный немой укоризны и боли.
— А ты не догадываешься? — голос ее дрожал, срываясь на трагический шепот. — Мне плохо, Костя. Очень плохо. Так плохо, что жить не хочется.
Он присел на край кровати, машинально протянул руку, чтобы потрогать ее лоб. Света отшатнулась, как от прокаженного, и закрылась руками.
— Что болит? Температура есть? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и участливо, хотя внутри уже начала закипать привычная за шесть лет брака злоба.
— Душа у меня болит! — выкрикнула она и снова уткнулась в подушку, зарыдав громче. — А ты даже не спросишь, как у меня дела! Тебе плевать! Ты приперся с работы, даже не зашел ко мне, не обнял, не поцеловал! Я тут умираю, задыхаюсь от одиночества, а он по магазинам шастает, время тратит на всякую ерунду!
— Света, я в магазин зашел, чтобы продукты купить. Чтобы ты ела. Ты же хотела эти эклеры, я специально заехал в тот магазин у метро, где они всегда свежие, — терпеливо, как с маленьким капризным ребенком, объяснил Константин.
— Ах, эклеры! — она села на кровати, откинув спутанные волосы назад, и в ее глазах мелькнула обида, смешанная с торжеством: она его раскусила, он пытается откупиться. — Думаешь, эклерами меня задобришь? Ты должен был меня обнять, когда пришел! Сказать, что я самая красивая и любимая! А ты… ты с этим пакетом… Мне ничего от тебя не нужно, Костя, только внимание! Только чтобы ты меня замечал! Но для тебя это пустой звук, я пустое место в твоей жизни!
Мужчина молчал, сжимая челюсти до хруста. Он знал этот сценарий наизусть, как таблицу умножения. Пауза, намек на то, что он должен сделать первый шаг к примирению, броситься к ней, обнимать, вытирать слезы, каяться в несуществующих грехах, целовать ее пальчики и нести на руках до самой кухни, где ждут несчастные эклеры.
Но сегодня он вымотался так, как не выматывался давно. На работе начальник психовал и метал громы и молнии, клиенты срывали сроки поставок. У Кости просто не осталось сил на этот цирк. Ни физических, ни моральных.
— Света, давай поужинаем спокойно, а? — предложил он, поднимаясь с кровати. — Я реально устал, как собака. Давай просто посидим на кухне, вина выпьем, эклеры эти твои съедим. Поговорим нормально.
— Нормально?! — ее голос сорвался на визгливый фальцет. Она вскочила с кровати, подбежала к нему и уперлась маленькими кулачками в грудь, колотя его, как в истерике. — Ты устал? Ты?! А я, по-твоему, целый день тут прохлаждалась? Я, между прочим, генеральную уборку сделала, пока ты там со своими отчетами прохлаждался и кофе с секретаршами пил! У меня руки отваливаются, спина болит, я еле живая! А ты пришел, даже чай мне не предложил, даже не спросил, как прошел мой день! Ты эгоист, Константин! Ты черствый, бездушный эгоист! Только о себе думаешь!
Костя перехватил запястья жены. Они были тонкими, почти детскими, хрупкими, как у птички. Она всегда была маленькой и изящной, и когда они только начинали встречаться, его подкупала ее беззащитность и возникало желание оберегать ее от всего мира. Он и не подозревал, что беззащитность эта — оружие пострашнее атомной бомбы.
— Отпусти меня, больно! — закричала она, вырываясь. — Ты мне руки сломаешь!
Он разжал пальцы, и она, всхлипывая, отошла к окну, встав к нему спиной и театрально уставившись на огни вечернего города. Плечи ее вздрагивали.
Константин глубоко вздохнул. Вдох-выдох. Он прошел на кухню, открыл вино, налил себе полный бокал и выпил залпом, даже не почувствовав вкуса. Потом налил второй и медленно поплелся обратно в спальню.
— Свет, выпей вина, — сказал он примирительно, протягивая бокал.
Она резко обернулась, и он увидел, что слез на ее лице уже нет. Глаза сухие и злые.
— Убери, — процедила она сквозь зубы. — Не надо меня поить, чтобы совесть заглушить. Ты меня не любишь. Я все поняла. Живешь со мной из жалости.
— С чего ты взяла? — устало спросил он, ставя бокал на комод.
— А с того! — она подошла к нему вплотную, ткнула пальцем в грудь. — Я вижу, как ты на меня смотришь! Как на пустое место! Раньше ты домой бежал, цветы нес, на руках носил, а теперь… тьфу. Работа у него, видите ли. А я? Я что, по-твоему, мебель?
Константин молчал, понимая, что любое слово сейчас будет использовано против него. Это был не разговор, это была охота. Он был загнанным зверем, а она охотницей, которая играла с добычей перед тем, как добить.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я пойду поем. Если хочешь, присоединяйся.
Костя развернулся и пошел на кухню, спиной чувствуя прожигающий взгляд. Он достал из пакета сыр, нарезал хлеб, помидоры. Налил себе еще вина. Старался не думать о том, что будет дальше.
Дальше было то, что и всегда.
Через пять минут на кухню влетела Света. Она сгребла со стола тарелку с нарезанным сыром и со всей силы швырнула ее об пол. Фарфоровая тарелка разлетелась на тысячу осколков. Сыр размазался по плитке.
— Что ты творишь?! — взревел Константин, вскакивая. — Ты с ума сошла?
— А вот так! — закричала она в ответ, стоя посреди кухни, раскрасневшаяся, с горящими глазами. — Будешь знать, как меня игнорировать! Будешь знать, как молчать! Я для тебя стараюсь, убираюсь, жду его, а он в молчанку играет!
Она схватила со стола бутылку вина, размахнулась, но Константин успел перехватить ее руку. Вино выплеснулось на пол, заливая осколки, смешиваясь с сыром.
— Отпусти! — завизжала она, пытаясь вырваться. — Отпусти, мразь!
— Успокойся, — процедил он сквозь зубы, сжимая ее запястье так, что она взвизгнула от боли. — Хватит. Хватит уже!
— Больно! Пусти!
Он отпустил, и Света, поскользнувшись на мокром полу, чуть не упала, удержавшись за подоконник. Константин смотрел на этот разгром и чувствовал только злость.
— Ты посмотри, что ты наделала, — тихо сказал он, обводя рукой кухню.
— Я наделала?! — она снова перешла в наступление. — Это ты наделал! Ты довел меня своим равнодушием! Если бы ты был нормальным мужем, ничего бы этого не было!
Константин молча достал веник и совок, начал сметать осколки. Света стояла рядом и смотрела. Потом вдруг подошла, вырвала веник из его рук, швырнула его в раковину и снова зашлась криком:
— Не смей убирать! Пусть все видят, какой ты! Пусть все знают, что ты со мной делаешь!
— Кто все? — устало спросил Константин. — Кому это надо, Света?
— Соседям! Пусть знают, что у меня муж чудовище!
— Соседи уже привыкли, — горько усмехнулся он. — Они знают, что у нас посудный день каждый вечер.
Это была правда. За шесть лет соседи за стенкой, молодая пара с ребенком, наверное, уже выучили все арии из их семейных опер. Иногда Константину казалось, что они специально притихают, когда Света начинает бить посуду, чтобы лучше слышать.
— Ах, ты еще смеешься?! — взвилась она. — Надо мной смеешься?!
— Я не смеюсь, Света. Мне не до смеха.
Он оставил веник, прошел в комнату, рухнул в кресло и закрыл глаза. В голове гудело. Он вспоминал, как все начиналось. Как он встретил Свету на дне рождения общего друга. Она была такая живая, эмоциональная, вся искрилась, как шампанское. Ей было двадцать два, ему двадцать три. Единственная дочка у родителей, которые души в ней не чаяли. Мать — бывшая учительница, отец — владелец небольшой, но прибыльной сети автомастерских. Они осыпали дочь подарками, деньгами, вниманием, лишь бы их принцесса улыбалась. Если она плакала родители бежали выполнять любые капризы.
Когда они встречались, Света уже показывала характер. Могла надуть губки, если он опаздывал на пять минут. Могла устроить истерику в кафе, если ей не нравился заказ. Но Костя, ослепленный любовью, списывал это на молодость, на эмоциональность, на то, что она просто такая ранимая и чувствительная. Он думал, что любовь все переплавит, что Света изменится, повзрослеет. Он ошибался.
После свадьбы все стало в разы хуже. Родители, выполнив свой долг и выдав дочь замуж, отошли в сторону, и весь поток ее требований, капризов и ожиданий обрушился на него одного. Он должен был стать идеальным мужем, который угадывает все ее желания с полувзгляда. Нет, даже не так. Он должен был стать ее отцом, матерью, нянькой, клоуном и обслугой в одном флаконе.
Она требовала, чтобы он постоянно с ней сюсюкался, нянчился, как с маленькой. Каждое утро должно было начинаться с того, что он приносит ей кофе в постель, целует в носик и говорит, какая она красавица. Каждый вечер — с того, что он сажает ее на коленки, гладит по головке и слушает ее жалобы на тяжелый день, который она провела, листая ленту в телефоне и делая маски для лица. Подарки должны были быть бесконечными, не обязательно дорогими, но регулярными, как витамины. Вкусняшки ежедневно. Если он забывал купить ее любимый йогурт, это был конец света.
— Ты меня не любишь! — кричала она. — Ты обо мне не думаешь! Тебе плевать на мои маленькие радости!
А если он пытался возразить, что он взрослый мужчина, который тащит на себе работу и ее содержание, она тут же включала слезы. Она плакала навзрыд, взахлеб, как ребенок, которому не купили игрушку. И эти слезы, как ни странно, действовали на Костю не так, как на других мужчин. Он читал в интернете, что мужчины не выносят женских слез, что они готовы на все, лишь бы их прекратить. А вот на него слезы действовали ровно наоборот. Они вызывали только глухое раздражение. Потому что он знал: это не слезы горя или боли. Это слезы оружия и шантажа.
В последнее время Света смекнула, что слезы перестали работать. Муж научился терпеть, отворачиваться, уходить в другую комнату. И тогда она сменила тактику. Она стала говорить, что у нее проблемы со здоровьем.
— Костя, мне что-то совсем плохо, — говорила она томным голосом, ложась на кровать. — Сердце колет и голова кружится. Наверное, давление упало.
Он, конечно, бросался к ней, мерил давление, которое оказывалось в норме, предлагал вызвать скорую. Но скорая не требовалась. Требовалось, чтобы он сидел рядом, держал за руку, гладил по голове, приносил чай с лимоном и каждые пять минут спрашивал: «Как ты, милая? Тебе легче?»
Она лежала, загибалась, охала, прикрывала глаза и командовала слабым голосом:
— Кость, поправь мне одеяло… Кость, принеси воды, только не холодной, а тепленькой… Кость, посиди со мной, мне одной страшно… Кость, помассируй мне виски, у меня голова раскалывается…
А он кругами бегал вокруг этой кровати, чувствуя себя сиделкой, пока внутри все кипело от бессильной злобы. Потому что стоило ему отлучиться на пять минут, сказав, что ему нужно проверить почту, как начиналась истерика.
— Ты меня бросил! Я тут умираю, а ему работа важнее!
И финал был всегда один и тот же. Если он не бежал на помощь, не суетился вокруг нее с такой скоростью, с какой ей хотелось, она вскакивала с кровати, на глазах исцеляясь от всех болезней, и неслась на кухню бить посуду. Это была какая-то мания. Хватала первую попавшуюся тарелку, чашку, салатницу — и со всей дури об пол. Звук бьющегося стекла ее успокаивал. Выпустив пар, она затихала и могла даже помочь убирать осколки, если он просил.
— Что за мания у тебя посуду бить? — спросил он как-то, устав от бесконечных побоищ.
— А что мне еще делать? — искренне удивилась она. — Ты меня не слышишь по-хорошему, приходится по-плохому. Посуда бьется — нервы успокаиваются. Дешевле, чем психотерапевт.
— Дешевле? — он обвел рукой кухню, где за год сменился уже третий сервиз. — Ты посчитай, сколько мы на эту посуду потратили.
— А ты не доводи меня до истерики, и тратить не будем! — парировала она.
Константин устал. Он хотел нормальных, взрослых отношений. Чтобы жена встречала его с улыбкой, а не с упреками. Чтобы можно было вечером сесть рядом, обняться и молчать, а не выслушивать часовые монологи о том, какой он плохой. Чтобы се.кс не был наградой за примерное поведение и покупку очередной побрякушки, а естественной потребностью двух любящих людей. Чтобы она была женщиной, а не капризным пятилетним ребенком в теле тридцатилетней истерички.
Но как ее отучить? Как заставить повзрослеть? Ведь она не видела в своем поведении ничего плохого. Для нее это была норма. Ее так научили родители: хочешь чего-то — плачь, требуй, бей посуду, и мир упадет к твоим ногам. И мир падал. Пока не встретился он.
На следующий день было воскресенье. Константин проснулся рано, Света еще спала. Он тихо встал, сварил себе кофе, сел на кухне и долго смотрел в окно на серое небо. Настроение было хуже некуда. Он решил, что сегодня поговорит с ней серьезно. В последний раз.
Около одиннадцати она выползла из спальни, закутанная в халат, с опухшим лицом после вчерашних слез. Прошла на кухню, молча налила себе кофе, села напротив него и уставилась в стену.
— Света, нам нужно поговорить, — начал он спокойно.
— О чем? — холодно спросила она, не глядя на него.
— О нас. О том, что происходит. Я так больше не могу.
— Ах, ты не можешь? — она резко повернулась к нему, в глазах вспыхнул знакомый огонек. — Это я не могу! Я не могу жить с человеком, которому на меня плевать!
— Света, послушай себя. Тебе не кажется, что ты ведешь себя не как взрослая женщина, а как капризный ребенок?
— Ах, я ребенок?! — ее голос пополз вверх. — Значит, я для тебя ребенок? А кто, по-твоему, убирается в этой квартире? Кто готовит? Кто о тебе заботится?
— Ты убираешься? — он невесело усмехнулся. — У нас уборщица приходит два раза в неделю. Ты готовишь? Ты за шесть лет яичницу пожарила раз десять, не больше. А заботишься ты только о себе.
— Как ты смеешь! — она вскочила, опрокинув чашку с кофе. Коричневая лужа растеклась по столу. — Ты неблагодарная скотина! Я для него стараюсь, душу вкладываю, а он…
— Света, сядь, — твердо сказал Константин. — Сядь и послушай.
Она села. Не потому что послушалась, а потому что ей стало интересно, что он скажет.
— Я люблю тебя, — начал он. — Но я устал. Я устал от твоих истерик, от битой посуды, от того, что я должен каждую минуту доказывать тебе свою любовь. Я не могу жить в этом цирке. Я хочу нормальную семью. Чтобы мы были партнерами, а не мамочкой с капризной дочкой.
— Значит, я плохая? — надула она губы. Глаза снова наполнились слезами. — Значит, я тебя недостойна?
— Я не говорю, что ты плохая. Я говорю, что нам нужно что-то менять. Тебе нужно повзрослеть. Научиться слышать не только себя, но и меня. Прекратить манипулировать слезами и здоровьем.
— Я манипулирую?! — взвизгнула она. — Да как у тебя язык повернулся! Я, между прочим, действительно больная! У меня нервы ни к черту! А ты меня добиваешь!
— Света, когда тебе что-то нужно, ты начинаешь плакать или падать в обморок. А когда я соглашаюсь, ты моментально выздоравливаешь. Это не болезнь, а шантаж.
Она смотрела на него круглыми глазами. Такого отпора она не ожидала. Обычно он сдавался, уступал, лишь бы не слышать криков. А тут стоял на своем.
— Ты… ты просто чудовище! — выдохнула она. — Ты меня не любишь! Ты никогда меня не любил! Женился на мне из-за денег моих родителей!
— Каких денег? — он даже опешил. — Мы живем в моей квартире, которую я купил до тебя. И твои родители нам не помогают, если не считать подарков на праздники.
— Это ты так думаешь! — она вскочила, забегала по кухне. — Ты просто пользовался мной все эти годы! А теперь хочешь выбросить, как ненужную вещь!
Костя понял, что разговор бесполезен. Она не слышит. Она слышит только то, что хочет слышать. Все слова перекручиваются, перевираются, и в итоге виноватым оказывается он.
— Я ухожу, — тихо сказал он, поднимаясь. — Мне нужно проветриться.
— Уходишь?! — она встала в дверях, загородив проход. — Никуда ты не пойдешь! Мы не договорили!
— Мы договорили, Света. Все, что я хотел сказать, я сказал.
— Ах, так?! — ее глаза снова загорелись бешенством. Она схватила со стола хрустальную вазочку с печеньем, подарок ее матери, и с размаху швырнула ее об пол. Хрусталь разлетелся на миллион сверкающих осколков, которые запрыгали по всей кухне, залетая под холодильник, под плиту, под стол.
Константин посмотрел на осколки, потом на жену. Она стояла, тяжело дыша, и ждала его реакции. Ждала, что он кинется к ней, начнет успокаивать, убирать осколки, жалеть ее. Но он молчал.
— Еще будешь? — спросил он спокойно.
— Что? — не поняла она.
— Бить посуду будешь еще? Если нет, я пойду.
Он обошел ее, вышел в коридор, надел куртку и обулся. Она выбежала за ним, вцепилась в рукав.
— Не смей уходить! Ты не имеешь права! Ты мой муж!
— Именно поэтому я и ухожу, — сказал он, отцепляя ее пальцы. — Потому что быть твоим мужем я больше не могу.
Он вышел в подъезд и закрыл за собой дверь. Вслед ему полетел глухой удар — она швырнула в дверь чем-то тяжелым.
Константин спустился на лифте, вышел на улицу и побрел в никуда. Он шел по осеннему городу, пинал листья, смотрел на прохожих и думал: почему так вышло? Он же любил ее. Любил по-настоящему.
Он зашел в кафе, взял кофе и пирожное, сел у окна. Телефон разрывался. Света звонила каждые пять минут, он сбрасывал. Потом пошли сообщения: сначала злые, с оскорблениями, потом жалобные, со слезами, потом снова злые, а потом… потом пришло сообщение от тещи.
«Что ты себе позволяешь? Где ты? Света в истерике, ей плохо, у нее сердце прихватывает. Немедленно вернись домой и извинись перед дочерью!»
Костя прочитал сообщение и усмехнулся. Мама. Такая же манипуляторша, только старше и опытнее. Она всегда вставала на сторону дочери, всегда ее оправдывала, всегда находила виноватых. Это она вырастила эту инфантильную эгоистку. Это они с отцом научили Свету, что можно бить посуду и закатывать истерики, чтобы получить желаемое.
Он не ответил. Отключил телефон и заказал еще кофе.
Домой он вернулся поздно вечером. В квартире было темно и тихо. Он прошел на кухню и замер. Осколки вазы так и лежали на полу. Никто их не убрал. Света лежала в спальне, отвернувшись к стене, и делала вид, что спит. Он не стал ее будить. Просто взял веник, убрал осколки, вымыл пол и лег на диване в гостиной.
Утром она вышла тихая, заплаканная, с кругами под глазами. Подошла к нему, села рядом на диван, положила голову на плечо.
— Костик, прости меня, — прошептала она. — Я дура. Я не хотела. Сама не знаю, что на меня нашло. Я так испугалась, когда ты ушел. Думала, ты не вернешься.
Он молчал.
— Я люблю тебя, — продолжала она. — Очень люблю. Я постараюсь измениться. Честно. Только не уходи больше, ладно? Не бросай меня.
Костя посмотрел на жену. Она была такой маленькой, хрупкой, жалкой. В халатике, с растрепанными волосами, с мокрыми глазами. Сердце его дрогнуло. Опять.
— Свет, — сказал он устало. — Я не знаю. Я правда не знаю. Ты это уже обещала много раз. А через неделю все повторяется.
— В этот раз по-другому, — горячо зашептала она. — Я к психологу пойду. Честно. Я уже записалась. Вот, смотри.
Она протянула ему телефон с открытым сайтом какого-то психологического центра. Константин вздохнул.
— Ладно, — сказал он. — Попробуй. Но это в последний раз.
Она повисла у него на шее, зацеловала всего, запричитала, какой он хороший, как она его любит. И он опять поверил. Или сделал вид, что поверил. Потому что по-другому было страшно. Страшно признаться самому себе, что шесть лет жизни — коту под хвост. Страшно начинать все сначала.
Прошло две недели. Света действительно сходила к психологу два раза. Даже показывала ему какие-то записи в тетрадке. Дома было относительно спокойно. Она старалась сдерживаться. Если чувствовала, что накатывает, уходила в другую комнату, дышала глубоко, как учил психолог. Константин начал надеяться.
Но потом случилось то, что случается всегда. Он задержался на работе всего на час. Предупредил ее по телефону. Она сказала: «Хорошо, жду». А когда он пришел, в прихожей его встретила прежняя истеричка.
— Где ты был? — взвизгнула она.
— Я же звонил, сказал, что задержусь.
— Ты сказал, что задержишься на полчаса. А прошел час. Где ты был этот лишний полчаса?
— Света, я с клиентом разговаривал. Потом в пробке стоял.
— Врешь! — глаза ее вспыхнули. — Ты с ней был!
— С кем?
— С этой… с Наташей из бухгалтерии! Я все знаю!
— Света, с ума не сходи. Какая Наташа? Я даже не помню, как она выглядит.
— Ах, ты не помнишь?! А кто ей в прошлый раз кофе покупал в автомате? Мне Макс из твоего отдела рассказал!
— Макс идиот и сплетник. Я иногда покупаю кофе сотрудницам. Это ничего не значит.
— Для меня значит! — закричала она. — Ты меня не любишь! Ты изменяешь мне! Я так и знала!
И понеслось. Слезы, крики, истерика. Потом, естественно, бег на кухню и звон битой посуды. На этот раз полетели тарелки из нового сервиза, который он купил всего неделю назад, чтобы заменить предыдущий, разбитый.
Костя стоял в дверях кухни и смотрел, как жена с остервенением швыряет тарелки об пол. Одна за другой. Бамс — и осколки летят в разные стороны. Бамс — еще одна. Глаза горят, дыхание сбилось, но она не останавливается, пока не перебила почти все, что стояло в сушке.
— Света, хватит, — сказал он устало. — Уже поздно, люди спят.
— А мне плевать! — заорала она, хватая последнюю тарелку. — Пусть все знают, какой ты!
Она размахнулась, но тарелка выскользнула из мокрых рук и упала рядом с ней, не разбившись, а только жалко звякнув о плитку. Света посмотрела на эту уцелевшую тарелку, потом на мужа, и вдруг замерла. В ее глазах мелькнуло что-то странное — не злость, не истерика, а растерянность.
Он молча развернулся и пошел в спальню. Достал с антресоли старый чемодан, раскрыл его на кровати и начал кидать туда вещи. Джинсы, свитера, носки, зарядку от телефона, ноутбук.
Света появилась в дверях. Стояла, вцепившись в косяк, бледная, с размазанной по щекам тушью.
— Ты чего делаешь? — спросила она тихо.
— Собираюсь, — ответил он, не оборачиваясь.
— Куда?
— К маме. Поживу пока у нее.
— Надолго?
— Пока ты тут, я не вернусь.
Она всхлипнула, подошла ближе, попыталась обнять его со спины, но он отстранился, даже не резко, а спокойно и твердо.
— Не надо.
— Костик, прости меня, — зашептала она, забегая вперед и заглядывая ему в глаза. — Я больше не буду. Честно. Я дура, я знаю. Это все нервы. Только не уходи.
Он остановился, посмотрел на нее. На это заплаканное лицо, на эти дрожащие губы, на эти руки, которые тянулись к нему. Сколько раз он это уже видел? Сотню? Тысячу?
— Света, — сказал он спокойно, — ты не изменишься. Ты не можешь. Тебя так воспитали. Это не твоя вина, но и не моя. Я так больше не могу.
— Могу! Я могу измениться! — закричала она. — Ты просто не даешь мне шанса!
— Я дал тебе шесть лет шансов, — он застегнул молнию на бауле. — Шесть лет, Света. Я устал. Во мне ничего не осталось.
— А как же любовь? — прошептала она. — Ты же говорил, что любишь.
— Любил, — кивнул он. — Очень. А теперь не знаю. Наверное, любовь закончилась. Ты ее убила. Тарелками, истериками, слезами, манипуляциями. Каждый вечер по кусочку.
Он подхватил чемодан и пошел к выходу. Света бросилась за мужем, повисла на двери, не давая открыть.
— Не пущу! — закричала она. — Ты никуда не пойдешь! сколько ты собираешься жить у мамы?
— Пока ты не съедешь. Квартира моя, если ты помнишь, — напомнил он. — Я ее купил за пять лет до тебя.
Она отшатнулась, будто он ударил ее. Смотрела огромными глазами, полными ужаса. Он открыл дверь, вышел на лестничную клетку и нажал кнопку лифта.
— Костя! — закричала она в подъезд. — Костя, вернись! Я без тебя не могу! Я умру!
Лифт приехал, двери открылись. Он шагнул внутрь и обернулся.
— Врача вызови, если плохо, — сказал он спокойно. — Или маму. Она приедет, посуду новую купит.
Двери лифта закрылись.
Костя вышел из подъезда, сел в машину, завел двигатель и поехал. Куда — не знал. К маме не хотелось, она бы начала расспрашивать, жалеть, советовать. Он просто кружил по ночному городу, смотрел на пустые улицы, на желтые фонари, на редкие машины.
Телефон разрывался. Света звонила раз двадцать. Потом пришло сообщение: «Ты пожалеешь. Я этого так не оставлю».
Он усмехнулся и выключил телефон.
Утром он проснулся в машине, припаркованной где-то в спальном районе. Шея затекла, спина болела. Он заехал в круглосуточное кафе, выпил три чашки кофе, съел горячий сэндвич и почувствовал, что жить можно.
Через месяц состоялся бракоразводный процесс. Света плакала и говорила, что любит, что не даст развода. Но их развели сразу, потому что нет детей.
Иногда Света ему снилась она. В халатике, с мокрыми глазами, тянет к нему руки и шепчет: «Костик, прости меня, я больше не буду». Он просыпался в холодном поту и долго смотрел в потолок.
А потом проходило.
Через год Костя встретил Надю. Она пришла работать в соседний отдел. Носила очки в тонкой оправе, смеялась тихо и застенчиво, пила черный кофе без сахара и никогда не повышала голоса. Когда Надя злилась, она просто замолкала и уходила в другую комнату, а через полчаса возвращалась и говорила: «Давай обсудим спокойно».
Константин сначала боялся. Каждый громкий звук, каждый резкий жест вызывал у него внутреннюю дрожь. Но Надя была другой. Она не била посуду, не падала в обмороки, не требовала круглосуточного внимания.
Через два года они поженились. Свадьба была тихая, в загсе, без гостей, только родители с обеих сторон. Света прислала ему сообщение в тот день: «Надеюсь, ты сдохнешь, козел». Он прочитал, усмехнулся и заблокировал номер.
Иногда, проходя мимо посудного отдела в супермаркете, он останавливался и смотрел на тарелки. Белые, с цветочками, с каемочками, хрустальные, фарфоровые. И думал: сколько же посуды можно было купить на те деньги, что Света перебила за шесть лет?
Надя подходила, брала его за руку и тихо спрашивала:
— Ты чего застыл? Пойдем, нам еще молоко надо взять.
Он кивал, отворачивался от полок с посудой и шел за ней.