— Настенька, я тут хотела тебя предупредить заранее, — голос Маргариты Игоревны в трубке звучал так, будто она сообщала приятную новость. — В четверг к нам приедет Слава с Людочкой. Я уже сказала Жене, он не против. Вы же не будете против?
Настя стояла у окна на работе, смотрела на февральскую улицу внизу и чувствовала, как внутри что-то медленно сжимается.
— Маргарита Игоревна, а где они остановятся?
— Ну как где, у вас, конечно. У нас со Степаном однушка, сами понимаете. А у вас простора много, двушка хорошая...
Настя помолчала секунду.
— Я поговорю с Женей.
Разговор получился коротким. Женя пришёл домой в тот вечер немного виноватый, немного уже готовый защищаться.
— Слушай, ну они приедут на два дня, дядя Слава — нормальный мужик, ты его толком не знаешь...
— Женя. — Настя смотрела на него ровно. — Это моя квартира.
— Наша квартира.
— Нет. Моя. По документам — моя. Бабушка мне её оставила до того, как мы познакомились.
Женя чуть поморгал, потом махнул рукой:
— Ну что ты как чужая. Родня же.
— Твоя родня. И ты мог спросить меня, прежде чем соглашаться.
— Они уже едут.
— Тогда зачем ты вообще сейчас со мной разговариваешь?
Женя не ответил. Он ушёл в комнату, и тема закрылась сама собой — не потому что решилась, а потому что он умел так делать: уходить туда, где его не прижимают вопросом к стене.
Той ночью Настя лежала и смотрела в потолок. Она думала не о дяде Славе и не о Люде. Она думала о том, что это было уже не первый раз.
***
Всё началось примерно через три месяца после свадьбы.
Был обычный октябрьский вечер, Настя вернулась домой и обнаружила в кухне Маргариту Игоревну, которая деловито разбирала её шкафчики в поисках кастрюли нужного размера.
— А, Настенька, пришла! Я тут решила сварить Женечке... — и дальше что-то про суп, про то, что у сына вид нездоровый, про то, что молодые вечно едят неправильно.
Настя тогда просто поставила сумку и пошла в ванную. Постояла там минут пять под холодной водой, глядя в зеркало. Потом вышла и вежливо поужинала за одним столом с женщиной, которая пришла к ней домой без звонка.
После того вечера у Жени появился второй комплект ключей. Он отдал его матери — "на всякий случай". Настя узнала об этом не от него. Маргарита Игоревна сама обмолвилась — легко, как о чём-то само собой разумеющемся.
— Женечка мне ключи сделал, я теперь могу приехать, если что.
Настя сказала Жене: верни ключи.
Женя сказал: она же мама.
Ключи остались у Маргариты Игоревны.
За два года Настя провела в собственной квартире, наверное, месяца четыре — по-настоящему, в тишине и покое. Остальное время там появлялись то свекровь, то её знакомая Вера Николаевна "просто на полчасика", то двоюродный племянник Жени Антон, который однажды приехал "на три дня" и прожил две недели.
Настя говорила Жене. Женя соглашался, что "надо что-то сделать". Потом ничего не делал.
И вот — дядя Слава с Людой.
***
Подруга Катя выслушала всё это в трубку, не перебивая. Катя работала в туристической компании, объехала полмира и совершенно не понимала, как можно терпеть то, что Настя терпела.
— Ты понимаешь, что они делают это специально? — сказала она наконец.
— Маргарита Игоревна не специально. Она просто думает, что так можно.
— Это ещё хуже. Специально — значит хотя бы понимают, что нарушают. А тут — искренне считают, что всё нормально. Такое не лечится разговорами, Настя.
— Я ещё раз поговорю с Женей.
— Ты уже два года разговариваешь, — сказала Катя. — Он тебя слышит?
Настя не ответила.
— Вот именно, — сказала Катя.
***
Четверг начался плохо.
В восемь утра Насте позвонил поставщик из другого региона и сообщил, что отгрузка, которую она согласовывала последние три недели, задерживается на неопределённый срок. Это означало пересмотр всей закупочной сетки на февраль, срочные письма руководству и несколько неприятных разговоров с коллегами, которые уже под эту отгрузку перестроили свои планы.
К обеду у Насти болела голова. К трём часам она провела два звонка, которые были сложными даже по меркам её работы — один с директором по логистике, другой с коллегой Тамарой, которая умела злиться тихо и методично, так что после разговора с ней всегда оставалось ощущение, будто тебя поскрёбли изнутри.
В половине седьмого Настя вышла из офиса на улицу. Февраль встретил её мокрым снегом и ветром, который дул ровно в лицо, куда бы она ни повернулась. Пока шла к метро, успела промочить ноги.
В вагоне она стояла, держась за поручень, и думала только об одном: дома горячий душ, тишина и горизонтальное положение. Больше ей ничего не было нужно.
Она поднялась на свой этаж, достала ключи.
Уже у двери она услышала голоса.
Не один голос. Несколько.
Настя остановилась. Постояла секунду. Потом открыла дверь.
Прихожая была завалена чужими вещами — большая дорожная сумка у стены, чья-то куртка поверх её куртки на вешалке, мужские ботинки сорок четвёртого размера на коврике. Из кухни шёл запах жареного лука. В гостиной разговаривали громко и перебивая друг друга.
Настя стояла в дверях, не снимая пальто.
Первой её увидела Маргарита Игоревна — она вышла из кухни с полотенцем в руках, деловая, раскрасневшаяся, явно чувствующая себя хозяйкой положения.
— О, Настенька пришла! Иди, переоденься, мы почти готовы...
— Женя, — сказала Настя.
Не громко. Но так, что из гостиной сразу вышел Женя — с виноватым видом человека, который всё утро ждал этого момента и всё равно к нему не был готов.
— Выйди ко мне.
Они встали в прихожей. Гости в гостиной примолкли — не полностью, но чуть тише.
— Женя, — сказала Настя тихо, — я тебе говорила, что я против. Почему я прихожу с работы, а у меня полная квартира твоей родни?
— Настя, они уже приехали, ну что теперь...
— Либо сейчас все уходят. Либо ты уходишь с ними. Выбирай.
Женя смотрел на неё так, будто ждал, что она улыбнётся и скажет "шучу". Она не улыбалась.
— Насть, ну это уже слишком...
— Я сказала всё, что хотела, — перебила она. — Подумай.
Из кухни вышла Маргарита Игоревна. Она явно слышала если не слова, то интонацию — и теперь смотрела на Настю с тем выражением, с каким смотрят на человека, который устроил сцену в неподходящий момент.
— Настя, ну что за разговоры на пороге? Люди с дороги, устали...
— Маргарита Игоревна, — сказала Настя спокойно, — это моя квартира. Я не давала согласия на гостей.
— Моя квартира, — повторила свекровь с лёгкой усмешкой. — Ты замужем, между прочим. Или ты об этом забыла?
— Я не забыла. Я помню это очень хорошо. Именно поэтому я два года молчала и терпела. Но сегодня я не буду.
В гостиной стало совсем тихо. Было слышно, как дядя Слава тихо кашлянул.
Маргарита Игоревна посмотрела на сына. Женя стоял между ними — буквально, физически — и молчал.
— Женя, — сказала Настя, — я жду ответа.
Он помолчал ещё несколько секунд. Потом сказал — тихо, не глядя на неё:
— Мам, наверное... нам лучше уйти.
Маргарита Игоревна открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Настю с таким выражением, которое Настя запомнит надолго — в нём было не столько обиды, сколько искреннего непонимания: как вообще такое возможно?
Потом она пошла в гостиную.
Следующие десять минут Настя стояла в прихожей и слушала, как собираются чужие люди. Шорох куртки. Звук молнии. Тихий раздражённый голос Люды — что-то про "бесполезную поездку". Скрип дивана. Женя что-то говорил вполголоса — скорее всего, извинялся, потому что он всегда извинялся перед всеми, кроме неё.
Дверь закрылась.
Настя постояла ещё немного. Потом сняла пальто, повесила его на вешалку — уже без чужих курток сверху. Прошла на кухню. Посмотрела на чужую сковороду на плите. Выключила под ней огонь. Открыла форточку.
Она позвонила Кате.
— Они ушли, — сказала она.
— Все?
— Все.
— И Женя?
— И Женя.
Катя помолчала.
— Как ты?
— Нормально, — сказала Настя. — Устала.
— Это понятно. Ты поела?
— Нет ещё.
— Иди поешь. Потом расскажешь.
***
Первые сутки прошли в тишине.
Женя не звонил. Настя не звонила. Она ходила на работу, возвращалась домой, ела то, что было в холодильнике, ложилась спать в десять вечера. В квартире было тихо — не тревожно, не одиноко, а именно тихо. Настя вдруг поняла, что давно не слышала этой тишины. Что успела забыть, как это — прийти домой и знать, что здесь никого нет и никто не придёт.
На вторые сутки Женя написал: "Нам надо поговорить".
Настя ответила: "Приходи вечером".
Он пришёл в семь. Выглядел усталым, немного помятым — два дня у матери в однушке, по всей видимости, не были курортом. Они сели на кухне друг напротив друга.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — начал Женя. — Ты выставила людей. При всех. Дядя Слава приехал из другого города, Люда обиделась, мама...
— Женя, — перебила Настя, — ты помнишь разговор три месяца назад? Когда я сказала тебе, что не хочу, чтобы к нам приходили без предупреждения?
— Помню. Но это же...
— Ты тогда сказал "хорошо, поговорю с мамой". Ты поговорил?
Он помолчал.
— Я пытался.
— Нет. Ты не пытался. Потому что если бы пытался — я бы знала. — Настя говорила ровно, без злобы. — Ты помнишь, как я узнала про ключи? Не от тебя. От твоей мамы. Случайно, в разговоре. Ты отдал ключи от моей квартиры своей матери и не сказал мне об этом.
— Ну это же на случай...
— Женя. Это. Моя. Квартира.
— Ты уже говорила это.
— И буду говорить, пока ты не услышишь.
Он откинулся на спинку стула, посмотрел в сторону.
— Знаешь, как это выглядело со стороны? Ты устроила скандал при гостях. При людях, которые приехали не ко мне ссориться, а просто...
— Я не устраивала скандал, — сказала Настя. — Я сказала тебе тихо, без крика, что мне нужно. Ты сам выбрал уйти.
— Потому что ты поставила мне условие!
— Да. Поставила.
Женя замолчал. В тишине было слышно, как за окном проехала машина, потом другая.
— Ты могла просто потерпеть один вечер, — сказал он наконец. Тихо, почти устало.
Вот оно, подумала Настя. Вот настоящий ответ.
— Я терпела два года, Женя.
Он ничего не сказал.
— Иди, — сказала она. — Нам обоим надо подумать.
***
Он ушёл. Снова — сам, без ультиматума с её стороны. Просто встал, взял куртку и вышел.
Настя долго сидела за кухонным столом. Она думала о том, что именно сейчас, в этой тишине, ей наконец стало по-настоящему ясно кое-что важное.
Она всё время ждала, что Женя изменится. Что в какой-то момент он проснётся и скажет: ты права, так нельзя, я поговорю с мамой, я верну ключи, я скажу дяде Славе, что надо предупреждать заранее. Она ждала этого разговора два года. И всё время находила себе объяснения — он занят, он устал, он не хочет конфликта, он привязан к маме, это сложно.
Но сегодня, когда она сказала: "Я терпела два года" — и он промолчал, она поняла, что ждать больше нечего. Не потому что он плохой человек. А потому что он её просто не слышит. И не слышал никогда.
***
На третий день позвонила Маргарита Игоревна.
Настя взяла трубку.
— Настя, — начала свекровь сразу, без предисловий, — я хочу, чтобы ты понимала, что натворила. Слава с Людой уехали обиженные. Слава мне ещё не звонил, ты понимаешь, что это значит? Мы с ним не ссорились двадцать лет!
— Маргарита Игоревна...
— Я ещё не закончила. Женя живёт у меня, как чужой, места себе не находит. Он твой муж, Настя. Ты должна была поговорить с ним, объяснить спокойно, а не выгонять людей на улицу.
— Я говорила с ним. Много раз. За два года.
— Молодые всегда так говорят — "я говорила, я объясняла". А сама ни на шаг не уступила! Это же не чужие люди пришли, это родня.
— Ваша родня, Маргарита Игоревна.
— Женина родня — значит, и твоя.
Настя помолчала секунду.
— Я перезвоню вам позже.
— Настя, подожди. Я скажу тебе прямо: ты должна первой пойти на мировую. Женя — мужчина, ему это сложнее. Позвони ему, попроси прийти...
— Я перезвоню, — повторила Настя и положила трубку.
Она сидела с телефоном в руке и думала о том, что Маргарита Игоревна, в общем-то, искренняя. Она не притворяется. Она действительно убеждена, что всё так и работает: Настя должна уступить, потому что она — жена, потому что квартира теперь "общая", потому что "родня". Маргарита Игоревна никогда не поймёт, почему это неправильно. Не потому что злая. А потому что для неё это так устроен мир.
И Женя вырос в этом мире.
Настя набрала Катю.
— Свекровь звонила, — сказала она.
— Угу. И что?
— Говорит, я должна первой пойти на мировую.
— Понятно. — Катя помолчала. — Ну и что ты решила?
Настя посмотрела в окно. Февраль за стеклом был серый, мокрый, почти без просвета. Где-то далеко внизу шли люди — маленькие, в тёмных пальто, наклонив головы против ветра.
— Я записалась на консультацию к юристу, — сказала она.
Катя не сразу ответила.
— Ты уверена?
— Да, — сказала Настя. — Уверена.
***
Юрист оказалась немолодой спокойной женщиной, которая слушала Настю внимательно и без лишних слов.
Настя рассказала всё — квартиру, ключи, два года, дядю Славу. Юрист слушала, кивала, иногда что-то записывала.
— Квартира у вас добрачная? — спросила она.
— Да. Досталась от бабушки. Я оформила её до свадьбы.
— Значит, при разделе она вам и останется. Совместно нажитое имущество — только то, что приобреталось в браке.
— Я понимаю.
— Дети есть?
— Нет.
— Тогда всё достаточно просто. — Юрист посмотрела на неё. — Вы точно приняли решение?
— Точно.
Женщина кивнула.
***
Заявление Настя подала в пятницу.
Она вышла из МФЦ на улицу. Было около четырёх, небо над городом уже темнело — февраль темнел рано. Настя постояла на крыльце, подняла воротник пальто и пошла к метро.
По дороге ей написал Женя: "Мне сказали, ты подала на развод. Это правда?"
Настя остановилась посреди тротуара. Прочитала сообщение ещё раз.
Написала в ответ: "Да".
Телефон замолчал.
Она убрала его в карман и пошла дальше.
***
Дома было тихо.
Настя сняла пальто, повесила его на крючок. Прошла на кухню, поставила чайник. За окном февраль лежал на крышах — серый, тяжёлый, почти уже готовый закончиться.
Телефон завибрировал. Катя.
— Ну как? — написала она.
— Подала, — ответила Настя.
— Держишься?
Настя посмотрела в окно. На заснеженные крыши. На тёмное небо над ними. На свет в окнах соседних домов.
— Да, — написала она. — Держусь.
Потом добавила:
— Знаешь, я сегодня впервые за долгое время пришла домой и не боялась, что здесь кто-то есть.
Катя не ответила сразу. Потом написала одно слово:
— Хорошо.
И Настя подумала, что да. Хорошо. Не легко, не радостно, не так, как бывает, когда всё складывается правильно. Просто — хорошо. Тихо. По-честному.
Чайник закипел.
Она достала свою чашку — одну — и налила кипяток.
За окном февраль заканчивался. Скоро должна была прийти весна.
***
Женя позвонил на следующий день.
Настя увидела его имя на экране, подождала три гудка и взяла трубку.
— Настя, — он говорил тихо, немного хрипло, как человек, который плохо спал. — Ты правда это сделала.
— Да.
— Ты хоть понимаешь, что это... что теперь всё?
— Понимаю.
Он помолчал. Было слышно, как он дышит.
— Я думал, ты остынешь.
— Я не была горячей, Женя. Я была спокойной. Я спокойно говорила тебе два года. Ты не слышал.
— Настя, из-за одного вечера...
— Не из-за одного вечера. — Она подошла к окну, облокотилась на подоконник. — Ты отдал ключи от моей квартиры своей маме и не сказал мне. Ты соглашался на гостей, не спрашивая меня. Ты каждый раз выбирал не ссориться с мамой, а не слышать меня. Это не один вечер. Это два года.
— Я не знал, что для тебя это так важно.
— Я тебе говорила.
— Ну... — Он запнулся. — Я думал, ты преувеличиваешь.
Настя закрыла глаза на секунду.
— Вот видишь, — сказала она. — Ты думал, я преувеличиваю. Я говорила тебе, что мне плохо, а ты решал за меня, что я преувеличиваю.
Он снова замолчал. Долго.
— Что мне сделать? — спросил он наконец. Голос у него был растерянный, почти мальчишеский. — Скажи мне, что сделать, и я сделаю.
Настя смотрела в окно. Во дворе дворник сгребал снег в кучи вдоль дорожки. Методично, без спешки.
— Ничего, Женя, — сказала она. — Уже ничего.
Он не сразу понял. Потом, кажется, понял.
— Ты уверена.
— Да.
Разговор закончился. Настя убрала телефон и ещё немного постояла у окна. Она ждала, что будет больно — по-настоящему больно, как бывает, когда что-то окончательно заканчивается. Но было только тихо. Тихо и немного пусто, как в комнате, из которой вынесли старую громоздкую мебель — неудобную, но привычную.
***
Маргарита Игоревна пришла через два дня.
Не позвонила. Просто пришла — позвонила в дверь, и Настя, не ожидавшая никого, открыла.
Свекровь стояла на пороге в тёмном пальто, с поджатым ртом и с видом человека, который пришёл говорить серьёзно.
— Можно войти?
Настя посторонилась.
Маргарита Игоревна прошла в прихожую, но дальше не пошла. Огляделась — быстро, привычно, как человек, который хорошо знает это место.
— Я слышала, ты подала документы.
— Да.
— Настя. — Свекровь смотрела на неё прямо. — Я не буду говорить тебе, что ты не права. Я скажу другое. Женя — хороший человек. Он не сделал тебе ничего плохого. Он просто... он такой, какой есть. Он не умеет отказывать. Это не порок.
— Я не говорю, что порок.
— Тогда зачем?
Настя помолчала, подбирая слова.
— Маргарита Игоревна, Женя хороший человек. Я не спорю. Но я два года жила в своей квартире как гостья. Я приходила домой и не знала, кто здесь будет. Я говорила об этом Жене, и он соглашался, что так нельзя, и ничего не менял. Не потому что не хотел. А потому что для него это не было проблемой. Для него всё было нормально.
Маргарита Игоревна слушала молча.
— Я не могу жить с человеком, для которого мои слова — это что-то необязательное, — сказала Настя. — Это не про вас. Это про нас с Женей.
Свекровь долго смотрела на неё. В её взгляде не было злости — было что-то другое, более сложное. Может быть, она впервые по-настоящему слышала то, что Настя говорила.
— Ты не передумаешь, — сказала она. Не вопрос — констатация.
— Нет.
Маргарита Игоревна кивнула. Медленно, как человек, который принял что-то трудное.
— Ключи, — сказала она и достала из кармана знакомую связку. Положила на тумбочку в прихожей.
Настя посмотрела на ключи.
— Спасибо.
Свекровь застегнула пальто, повернулась к двери. Уже взявшись за ручку, остановилась.
— Ты хорошая женщина, Настя, — сказала она, не оборачиваясь. — Просто так вышло.
Дверь закрылась.
Настя взяла ключи с тумбочки. Подержала в руке. Потом повесила на крючок — рядом со своими.
Она прошла в комнату, села на диван. За окном февраль делал то, что умел — давил серым небом, гнал по улицам мокрый снег, не давал забыть, что зима ещё не кончилась.
Но она кончится. Февраль всегда заканчивается.
Телефон тихо звякнул. Катя прислала голосовое — секунд на двадцать, — и Настя улыбнулась ещё до того, как нажала на play, потому что знала: там будет что-то прямое, честное и немного смешное. Катя умела так.
Она нажала.
— Всё, — сказал Катин голос. — Ты справилась. Теперь живи.
Настя убрала телефон и посмотрела в окно.
За стеклом падал снег — уже не такой злой, как утром. Почти мягкий.
Она подумала: да. Теперь живи.
И это было не страшно.
Настя думала, что самое трудное позади. Что теперь — только тишина и покой. Но она и представить не могла, кого встретит через три месяца в обычном зале для йоги. И как изменится всё — включая взгляд Жени, когда он увидит её с другим...
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...