По какой причине умер Пётр Ильич Чайковский? Отчего оборвалась струна его бытия в ночь на 25 октября 1893 года, когда Петербург, укутанный туманом и легким чиновным недоумением, еще не ведал, что осиротел?
Говорили — холера.
Шептали — рок.
Подмигивали — нечто куда более пикантное.
Но, увы и ах. — истина, как это часто случается, оказалась не столь театральна, сколь того желали поклонники трагических декораций.
Судите сами.
Осенью 1893 года композитор пребывал в столице, дабы представить свету свою Шестую симфонию — сочинение столь проникновенное, что многие впоследствии сочли его собственным реквиемом, написанным будто бы под диктовку Судьбы с прописной буквы. Он жил у родных, хлопотал о концертах, принимал гостей, переписывался, обедал в тавернах и, как всякий смертный, временами предавался желудочным расстройствам — занятию, хоть и прозаическому, но вполне человеческому.
Вечером 20 октября, возвратившись из трактира, почувствовал он некоторую тревогу в недрах организма — тревогу, не философскую, а вполне физиологическую. К утру она усилилась, однако поначалу сочтена была обычным недомоганием, каковых у чувствительных натур случается более, нежели у фельдмаршалов.
Но нет! На сей раз болезнь явилась в облике грозном — холера азиатская, в стадии столь решительной, что и опытные доктора приосанились, а домочадцы побледнели.
Врачи — достойные мужи в сюртуках и с мускусом в кармане — растирали тело, впрыскивали камфару, советовались, тревожились, колебались между наукой и суеверием (ибо ванна, средство спасительное, была отвергнута по причине давнего семейного ужаса: матушка композитора скончалась некогда именно в ванне — и попробуй после того убедить родных в пользе теплой воды!).
Казалось, болезнь отступила.
Казалось, победа близка.
Казалось — но увы.
Почки замолкли, как обиженные флейты. Кровь, не получая должного очищения, принялась отравлять саму себя. Наступило забытье, дыхание сделалось трудным, пульс — задумчивым. И в три часа пятнадцать минут пополуночи гений, столь недавно дирижировавший оркестром, уступил место вечности.
Однако ж — разве может публика удовольствоваться столь прозаическим объяснением? О нет!
Тут же родились версии, как грибы после дождя:
— будто бы он пил сырую воду нарочно, с умыслом гибельным;
— будто бы принял яд, столь изощренный, что тот притворился холерой;
— будто бы высочайшая немилость повелела ему исчезнуть;
— будто бы тайный суд чести, собравшись при свечах, приговорил его к трагической участи.
Ах, как сладостно шептать подобные вещи в гостиных, прикрывая веер губами!
Но документы — эти скучные, сухие, лишенные фантазии бумаги — свидетельствуют иное. Болезнь была настоящей. Лечение соответствовало тогдашним представлениям медицины. Открытый гроб объяснялся тем, что холерные проявления прекратились задолго до кончины, и опасности заражения более не усматривалось. Ни одного достоверного следа яда, ни единого убедительного доказательства заговора обнаружено не было.
И, как ни обидно для любителей сенсаций, смерть оказалась следствием осложнений — уремии, отека легких, ослабления сердца — слов без поэзии, но с медицинской точностью. Остается лишь одно, что не поддается протоколу и печати с гербовой печатью: странное предчувствие.
В его последней симфонии — той самой, что позже будет названа «Патетической», — слышится прощание. В романсах — тень одиночества. В разговорах — намеки на возможный уход. Будто душа его уже примеряла иной горизонт, не сообщая об этом телу. И вот тут начинается область, где наука складывает руки, а метафизика томно улыбается.
Была ли то случайность?
Был ли то рок?
Или всего лишь стакан некипяченой воды, ставший послушным инструментом судьбы?
Вероятнее всего — последнее. Но согласитесь: как бедно звучит «инфицированная вода» рядом с «таинственным роком». Так и остался в истории Пётр Ильич Чайковский — умерший от холеры, но окруженный легендами; павший от микроба, но увенчанный мифом; покинувший сей мир телесно, но оставшийся в нем музыкально.
А может быть, именно так и надлежит уходить гению — чтобы врачи спорили, журналисты фантазировали, родственники оправдывались, а публика, затаив дыхание, продолжала шептать: «Нет, тут что-то большее…»