Деревня Чёрный Лог стояла в низине, окружённая старыми елями, которые, казалось, заслоняли небо. Уже лет сто никто не справлял здесь Масленицу как положено — только шептались по углам, что лучше не звать весну громко.
Но в этом году молодёжь не послушалась.
— Да бросьте вы свои страшилки! — махнул рукой парень по прозвищу Ванька-Смелый.
— Ну, пропадали когда-то люди. Мало ли куда ушли?
— Не ушли, — тихо возразила старуха Нюра, стоя в тени забора.
— Их увели.
Ребята только рассмеялись.
К полудню на площади уже плясали, пели, жгли чучело в цветастом сарафане. Блины пекли — стопки высокие, мёд лился рекой.
— Эй, Ванька, а правда, что в старину чучело не просто так жгли? — крикнула Маша, раскрасневшаяся от пляски.
— Что, мол, в него имя кого-то вкладывали?
— Чушь, — отмахнулся тот.
— Просто символ зимы.
— А если не просто? — прошептала баба Нюра. незаметно оказавшись рядом.
— Если оно помнит?
Но на её слова никто не обратил внимания.
Когда чучело вспыхнуло, пламя взметнулось неестественно высоко — до самых верхушек елей. И в этот миг музыка оборвалась. Гармонь захлебнулась хрипом, будто кто-то сдавил меха изнутри.
Тишина.
Только треск огня.
И… медленный скрип.
Словно кто-то шёл по снегу. Но следов не было.
— Вы слышали? — прошептал один из парней.
— Тсс… — Маша прижала ладонь ко рту.
Скрип повторился — ближе. И вместе с ним — тихий смех. Женский. Высокий, звенящий, но… неправильный. Будто кто-то пытался вспомнить, как это — смеяться.
— Бежим! — крикнул Ванька.
Они бросились врассыпную.
На следующее утро на снегу валялись шапки да валенки. И блины, разбросанные по снегу — чёрные, будто их долго держали в печи .
Старуха Нюра стояла у околицы, глядя в лес.
— Говорила же, — вздохнула она.
— Не кличьте весну громко. Она услышит. И придёт не одна.
Вечером того же дня дети клялись, что видели: на опушке, меж елей, кто-то кружился в цветастом сарафане. И лицо у него было из соломы — но улыбалось. Слишком широко.
А в избах по ночам теперь чудился запах горелых блинов. И скрип. Медленный. Приближающийся.