Катя вернулась из Грузии в воскресенье вечером. Хинкали, горы, Тбилиси, запах серы от бань — она ещё не успела распаковать чемодан, как написала в общий чат: «Девочки, я дома, такая поездка была!»
Ответила только одна. Лена. Написала коротко: «Пожалуйста, не надо. Мне тяжело читать про чужие отпуска. Я третий год никуда не езжу».
Катя смотрела в экран. Потом убрала телефон. Фотографии с горами так и остались в памяти телефона — неопубликованными.
Я слышала эту историю от самой Кати. Она рассказала её растерянно, без злобы — просто не понимала, что произошло. Она же не хвасталась. Просто делилась. Разве это теперь под запретом?
Похожее случилось с моей коллегой Светой. Она съездила в прошлом году в Армению — дёшево, на автобусе, три ночи в хостеле. Вернулась, рассказала за обедом. Другая коллега, Оксана, отложила вилку и сказала: «Знаешь, я бы попросила тебя не делиться такими вещами. У меня ипотека, я никуда не могу поехать. Это больно слышать».
Света потом долго молчала за обедами. Просто ела. Боялась сказать лишнее.
Вот она, скрытая пружина.
Где-то в последние годы появилась идея, что делиться радостью — это привилегия. Что если у тебя есть что-то, чего нет у другого, ты должна либо молчать, либо чувствовать вину. Называют это по-разному: «привилегия», «триггер», «травля чужим счастьем». Но суть одна — тебя просят выключить часть своей жизни, чтобы кому-то рядом было чуть легче.
Я понимаю боль человека, который застрял. Правда понимаю. Когда деньги кончаются раньше месяца, когда смотришь на чужие фотографии с морем и внутри что-то сжимается — это настоящая боль. Не придуманная.
Но есть одна штука.
Когда мы просим другого человека замолчать, мы не убираем нашу боль. Мы просто перекладываем ответственность за неё на чужие плечи. Катина Грузия никуда не делась. Лена всё равно не поедет в этом году. Но Катя теперь чувствует вину за горы, в которых она была.
Проблема не в Грузии. Проблема в том, что больно — и непонятно, куда это деть.
Моя знакомая, Марина, работала несколько лет в окружении людей, которые много путешествовали. Сама она тогда только вышла из декрета, денег не было совсем. «Первое время,» — рассказывала она, — «я каждый понедельник слушала их рассказы и думала: ну почему не я. Завидовала по-чёрному».
Потом что-то сдвинулось. «Я поняла, что их отпуска — это не про меня. Это их жизнь. И я не имею права на неё влиять».
Она не попросила их молчать. Она научилась слышать это иначе.
Получается парадокс.
Цензура чужой радости не лечит зависть. Она её консервирует. Пока ты не видишь чужих отпусков — кажется, что их нет. Когда увидишь — удар будет сильнее.
Катя в итоге всё-таки выложила фотографии. Не в общий чат — в свой профиль. Написала ей одна девочка из Екатеринбурга: «Боже, как красиво. Я в следующем году тоже хочу в Грузию, расскажи что брать с собой».
Лена не написала ничего.
Я думаю об этом часто. О том, где проходит граница между «мне больно, пожалей» и «замолчи, чтобы мне не было больно». Первое — это просьба о поддержке. Второе — это уже контроль.
Радость не обязана прятаться. Даже если рядом кто-то грустит.
Может, дело не в путешествиях. А в том, что мы разучились держать чужое счастье — не присваивать его и не требовать, чтобы его спрятали. Просто держать. Рядом. Не разрушаясь.