Катя работала в той же компании, что и Лена, три года. Одинаковая должность, одинаковая нагрузка. Но каждый раз, когда Лена писала в чат «ребёнок заболел, работаю из дома», Катя молча собирала сумку и ехала в офис.
Она не говорила ничего. Просто ехала.
Однажды я спросила её: «Тебя не злит?» Катя помолчала, посмотрела в окно и сказала: «Злит. Но я не знаю, имею ли я право злиться. У неё же дети.»
Вот оно.
Эта маленькая фраза — «у неё же дети» — стала чем-то вроде универсального пропуска. К гибкому графику. К праву уйти пораньше. К возможности не приезжать вовсе. И никто не спрашивает, как себя чувствует тот, кто остался. Кто заткнул своё неудобство, потому что его неудобство — не считается достаточно весомым.
Моя подруга Света работает в рекламном агентстве. Небольшая команда, открытое пространство, один большой проект на всех. Когда двое из пяти коллег уходят на удалёнку — официально, с разрешения руководства, именно потому что у них дети, — оставшиеся трое закрывают встречи, принимают курьеров, остаются после шести.
«Меня однажды спросили, могу ли я задержаться, — рассказывала Света. — Я говорю: у меня тоже есть планы. Мне ответили: ну у тебя же нет детей, ты понимаешь.»
Она поняла. Осталась.
Тут важная штука. Никто не говорит, что дети — это не нагрузка. Это огромная нагрузка. Болезни, врачи, школьные звонки, ночи без сна — это реально. Но где-то между признанием родительства сложным и негласным правилом «бездетный — значит свободный» выросла стена, о которую разбиваются чужие планы, вечера, личное время.
Потому что у Кати тоже есть жизнь. Просто она не оформлена в справку из поликлиники.
Я знаю женщину — назову её Марина — которая несколько лет ухаживала за больной мамой. По вечерам. После работы. Никаких привилегий это не давало. «У тебя же нет детей» — звучало регулярно. То, что её мама не спала ночами, что Марина ездила к ней через полгорода — в расчёт не шло. Потому что это не дети. Это другое.
Проблема не в детях. Проблема в том, как мы решили, чьё время важнее.
Я заметила паттерн, который повторяется в разных офисах, в разных городах. Гибкость — это правильно. Возможность работать из дома, когда что-то случилось — это нормально, это хорошо, это должно быть у всех. Но когда гибкость становится привилегией одной группы по принципу семейного статуса — это уже не гибкость. Это иерархия.
И в этой иерархии бездетный сотрудник всегда оказывается внизу. Не потому что хуже работает. А потому что его жизнь за пределами офиса — как будто не существует.
Катя в итоге поговорила с руководителем. Попросила возможность тоже иногда работать из дома — просто потому что ей так удобнее, эффективнее, комфортнее. Ей ответили: «Ну у тебя же нет объективной причины.»
Челюсть у неё, говорит, сжалась сама.
Потому что получается: наличие ребёнка — это объективная причина. А просто желание работать в тишине, без дороги, без двух часов в транспорте — это каприз. Субъективщина. Не считается.
Разница огромная.
Через полгода Катя нашла другую работу. Там удалёнка по умолчанию для всех. Без справок, без детей, без объяснений. Просто — так устроен процесс.
Она говорит, что первые недели не могла поверить. Что никто не смотрит на неё с укором. Что её время — её время. Не остаток после того, как все родители разойдутся по домам.
Может, дело не в детях. А в том, что мы до сих пор не научились считать время человека ценным само по себе — без предъявления документов о том, на что он его тратит.