Катя пришла на работу восьмого марта без единого тюльпана. Без открытки. Без улыбки формата «всех с праздником, девочки». Просто села, открыла ноутбук, налила кофе.
К обеду атмосфера в офисе стала плотной.
Начальник отдела — Олег, добрейший человек с усами — подошёл и тихо спросил: «Кать, ты вообще в порядке?» Будто отсутствие цветов могло означать только одно: смерть в семье или разрыв с парнем.
Вот тут она мне и позвонила.
«Я просто не хочу участвовать в этом, — сказала она. — Почему это требует объяснений?»
Я понимала её. Отлично понимала. Потому что примерно за год до этого сама прошла через похожее — только в обратную сторону. Двадцать третьего февраля я не скинулась на подарок Максиму из соседнего отдела. Не потому что жалко денег. Просто... я не понимаю, почему я должна поздравлять человека с тем, что он родился мужчиной.
Коллега Света посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который пришёл на похороны в красном.
«Ты что, феминистка?»
Я не успела ответить. Она уже отошла.
Тут важная штука. Вопрос был риторическим — слово «феминистка» использовалось не как характеристика, а как диагноз. Что-то среднее между «ты сумасшедшая» и «с тобой невозможно нормально поговорить».
Моя подруга Наташа работает в крупном банке. Там традиция на восьмое марта существует лет двадцать: мужчины скидываются, покупают розы, произносят тост. Женщины умиляются. Потом все едят торт. Наташа несколько лет исправно умилялась — и только на четвёртый год поняла, что чувствует что-то странное после этого ритуала. Не радость. Что-то похожее на раздражение.
«Как будто меня похвалили за то, что я женщина, — объяснила она мне. — И я должна быть благодарна. За что? За то, что родилась?»
Она ничего не сказала вслух. Просто в следующем году вежливо отказалась от розы: «Спасибо, не нужно». Коллеги решили, что у неё проблемы дома.
Проблема не в цветах. Проблема в том, что участие обязательно.
Вот где граница. Праздник превращается в странное явление ровно в тот момент, когда отказ от него становится социальным преступлением. Когда «я не хочу» автоматически означает «я против всех» или «я ненавижу женщин» или «мне плевать на коллектив».
Катя в итоге написала мне вечером того же восьмого марта. Оказалось, к концу дня одна из коллег — немолодая, строгая Людмила Васильевна — подошла к ней и сказала вполголоса: «Правильно. Я сорок лет эти тюльпаны в ведро выбрасывала».
Сорок лет.
Я читала это сообщение и долго смотрела в экран.
Вот что интересно: праздники девятнадцатого века имели чёткую логику. Двадцать третье февраля — день армии, конкретное историческое событие. Восьмое марта — день борьбы за права женщин, политический манифест. Но где-то по дороге оба праздника потеряли содержание и превратились в «день мужчин» и «день женщин». Просто по признаку пола. Безо всякого повода, кроме самого факта существования в нужном гендере.
Знакомый историк однажды сказал мне: «Любой ритуал живёт ровно до тех пор, пока его смысл понятен участникам». После этой фразы я стала иначе смотреть на офисные традиции.
Возвращаясь к Кате. Через несколько недель после того восьмого марта в их отделе собрали совещание — не по Катиному поводу, просто так совпало. И Олег с усами неожиданно предложил: «Слушайте, а может, мы вместо гендерных праздников будем просто отмечать дни рождения? Всем одинаково?»
Тишина. Потом кто-то сказал: «Ну это же скучно».
Но трое — молча — кивнули.
Мне кажется, именно в этом кивке что-то и живёт. Не в отказе от традиций ради принципа. Не в лекциях о сексизме в курилке. Просто в том, что можно тихо, без скандала, без ярлыков — не участвовать. И иногда рядом окажется Людмила Васильевна, которая сорок лет молчала.
Может, дело не в цветах. А в том, кому и зачем они достаются.