Катя позвонила мне в одиннадцать вечера. Не написала — позвонила. Голос был странный, тихий, как будто она боялась, что её услышат.
"Я попросила Машу не публиковать УЗИ. Просто попросила. Она со мной две недели не разговаривает."
Я слушала и думала: вот же оно. Такая маленькая просьба. Такой огромный разлом.
Маша забеременела в тридцать четыре. Долго ждала, долго лечилась, и когда наконец увидела на экране крошечный силуэт — выложила в соцсети в тот же день. Снимок с УЗИ, подпись "Нас теперь двое", сотня лайков к утру. Потом ещё один снимок. Потом видео с прослушиванием сердцебиения. Потом объявление о поле с воздушными шарами.
Катя, её сестра, написала в личку: "Маш, я тебя понимаю и радуюсь вместе с тобой. Но можно я попрошу тебя об одном — не выкладывать снимки с УЗИ? Потом объясню почему."
Маша ответила: "Это МОЯ беременность. Ты лишаешь меня счастья."
Вот оно.
Я знаю ещё одну историю — Светину. Света работает детским психологом, и у неё есть правило: она никогда не публикует фотографии чужих детей без разрешения родителей. Даже племянников. Даже с закрытым аккаунтом. Коллеги смеялись: "Ты как будто в секте." Она пожимала плечами.
Однажды на консультации к ней пришла женщина — взрослая, лет двадцати пяти. Та рассказала, что нашла в интернете свои детские фотографии. Их выкладывала тётя — из любви, из гордости. Снимки в ванной, снимки в больнице, снимки первого дня в школе. Всё это висело в открытом доступе больше десяти лет.
"Я не давала согласия," — сказала та женщина. — "Меня не существовало ещё как человека, который может сказать 'нет'. Но снимки уже были там."
Света рассказала мне это за кофе, без пафоса, просто как факт. Я долго молчала.
Проблема не в том, что мать радуется. Проблема в том, что цифровой след появляется раньше, чем появляется возможность от него отказаться.
С УЗИ это начинается ещё острее. Ребёнок не родился. Он ещё не дышит, не плачет, не смотрит в глаза. Но его изображение уже в интернете. Уже проиндексировано. Уже собирает комментарии от незнакомых людей. И он никогда не сможет сказать: я хотел бы, чтобы этого не было.
Тут важная штука.
Катина просьба к Маше была не про зависть и не про равнодушие к беременности. Катя сама прошла через выкидыш — два года назад, тихо, почти никому не сказала. И каждый раз, когда в ленте появлялся очередной снимок с УЗИ с подписью "наш малыш", что-то внутри сжималось. Не потому что она желала Маше плохого. Просто потому что боль не спрашивает, уместно ли сейчас.
Маша об этом не знала. Катя не объясняла — берегла себя.
Именно поэтому она написала "потом объясню почему". Хотела сначала услышать "хорошо". Не получила.
Граница стёрлась.
Я думала об этом долго. О том, что материнство — это одно из самых интенсивных переживаний в жизни. И желание разделить его с миром — абсолютно понятное, живое, настоящее желание. Никто не обязан прятать свою радость.
Но есть кое-что, что остаётся за кадром этого разговора. Тело на снимке с УЗИ — не тело матери. Это другое тело. Маленькое, зависимое, пока не способное ни на что, кроме роста. И вопрос о том, чьё это тело с точки зрения права на изображение — совсем не риторический.
Ни в одной стране мира пока нет закона, который защищал бы цифровую приватность нерождённого ребёнка. Зато уже есть взрослые люди, которые судятся с родителями за публикации из детства. Во Франции, в Австрии, в Великобритании — прецеденты есть.
Это не завтра. Это уже сегодня.
Маша в итоге написала Кате сама — через три недели. Не извинилась. Просто написала: "Я закрыла аккаунт. Не из-за тебя. Просто подумала."
Катя ответила: "Спасибо."
Они не поговорили про выкидыш. Не поговорили про согласие и цифровой след. Просто — спасибо. И этого оказалось достаточно, чтобы снова начать созваниваться по вечерам.
Может, дело не в том, кто прав. А в том, что мы пока не привыкли думать о публикации чужого тела как о чём-то, что требует разрешения — даже если это тело ещё не дышит самостоятельно.