Сегодня расскажу вам о выдающемся враче-микробиологе, докторе наук, профессоре Зинаиде Ермольевой, которая своими профессиональными действиями фактически спасла Сталинград от страшной эпидемии в преддверии Сталинградской битвы.
Читайте 💓⤵️
История Зинаиды Виссарионовны Ермольевой это не история «женщины-учёного».
Это история человека, который слишком рано понял цену времени, и никогда больше не позволял себе тратить его впустую.
Она родилась в 1898 году на донской земле, в казачьем хуторе Фролов. Место без лоска и сантиментов. Здесь жизнь не объясняли, её показывали сразу, без вступлений. Отец, Виссарион Васильевич Ермольев, казачий офицер, человек дисциплины и прямоты, умер рано, и семья внезапно осталась без опоры. Именно в этот момент на сцену выходит фигура, без которой вся эта история просто не состоялась бы, мать Зинаиды, Александра Гавриловна.
Это была женщина без образования и красивых деклараций. Вдова, пятеро детей, провинция, весьма скромные средства. Но при этом железная логика и ясность цели. Она твёрдо решила: дочери будут учиться. Не «если сложится», не «как получится», а во что бы то ни стало. Она продаёт имущество, переезжает, уговаривает, добивается. Везёт Зинаиду и старшую сестру Елену в Новочеркасск, устраивает в гимназию, а позже буквально пробивает поступление младшей в Ростовский Женский медицинский институт. Мать потом проживёт с Зинаидой всю жизнь, до 92 лет, и это многое говорит об их связи.
В гимназии Ермольева сразу становится заметной. Но не внешне. Она не стремится блистать, не собирает аплодисменты. Учителя вспоминали: она была сосредоточенной и требовательной к смыслу. Если задавала вопрос — значит, упиралась в суть. Никаких «так принято», никаких «так сказали». Только проверка, доказательство, логика. Золотая медаль стала не наградой, а естественным итогом.
Дальше — медицина. И почти сразу микробиология. Не уютная клиника, не благодарные пациенты, а лаборатории, колбы и мир невидимых врагов, где ошибка измеряется не баллами, а человеческими жизнями. Уже на втором курсе она работает под руководством профессоров Владимира Барыкина и Петра Здродовского, изучает холерные вибрионы и биохимию микробов. Именно Барыкин позже настоит на её переезде в Москву, понимая масштаб её мышления.
Начало 1920-х. Страна истощена революцией и гражданской войной. Холера — не учебниковый термин, а бытовая угроза портов, казарм, бараков. Учёные спорят: почему течение болезни так различается? Почему одни погибают за сутки, а другие выживают? Эксперименты на животных не дают ответа. И тогда Ермольева делает шаг, который позже станут пересказывать как легенду, хотя в тот момент это был холодный научный расчёт.
Она заражает себя холерой.
Не тайком и не в одиночку. В лаборатории — коллеги, врачи, ассистенты. Все понимают, что происходит. Фиксируются симптомы, температура, пульс, анализы. Болезнь идёт по классическому сценарию, тяжело. Она выкарабкивается. А потом, никакой героики, никакого самовосхваления.
Только статья. Сухая, строгая, с выводами, которые позже войдут в учебники. С этого момента за Ермольевой закрепляется репутация человека, который не отделяет себя от объекта исследования. Это пугает. Это вызывает уважение. И это навсегда закрывает для неё путь к «удобной» науке.
ВОЙНА РАССТАВЛЯЕТ ВСЁ ПО МЕСТАМ
С 1942 года Ермольева с группой учёных начинает поиск плесени, способной вырабатывать активное противомикробное вещество. Серия опытов тянется мучительно долго. Один образец за другим без результата. Лишь на 92-й раз появляется надежда. А 93-й образец, соскобленный со стены бомбоубежища, даёт то самое вещество. Так рождается советский пенициллин — крустозин.
Важно подчеркнуть: это не копия и не подражание. В то время, когда на Западе знали об открытии шотландца Александра Флеминга в 1928 году Penicillium notatum, технология получения пенициллина оставалась секретом, а в СССР препарат поступал в ничтожных количествах.
Ермольева создаёт собственную научную ветвь Penicillium crustosum, собственный штамм, собственную технологию.
В 1942 году она не только впервые получает пенициллин в СССР, но и участвует в организации его промышленного производства. Это спасает сотни тысяч жизней солдат Красной Армии.
Сталинград. Разрушенные водопроводы, подвалы вместо палат, эшелоны раненых и беженцев. Санитарный кошмар. Холера здесь могла вспыхнуть как спичка, и тогда фронт посыпался бы не от снарядов, а от эпидемии. Ермольеву направляют в город срочно. Без условий, без гарантий, без права на ошибку.
Бактериофага, который она успела взять с собой, катастрофически не хватает. Партию, отправленную из Москвы, перехватывают гитлеровцы. Выбор остаётся один: организовать микробиологическое производство прямо в осаждённом городе. В подвалах, без стекла, без стерильных помещений. Растворы готовят ночами, воду кипятят на буржуйках, ампулы разливают вручную. Люди работают до изнеможения, падают от усталости, но продолжают.
Каждый день десятки тысяч солдат и мирных жителей получают холерный бактериофаг. Всё фиксируется, всё учитывается. Холера не начинается. Это тот случай, когда отсутствие катастрофы и есть главный результат — самый трудный для понимания и самый ценный.
В 1944 году в СССР приезжает профессор Говард Флори и привозит образец английского пенициллина. Их сравнивают. Советский препарат оказывается эффективнее. С этого момента за Ермольевой закрепляется прозвище, которое разойдётся по научному миру, — «Мадам Пенициллин»
Когда ей присуждают Сталинскую премию, она не покупает дачу и не обставляет квартиру. Она переводит деньги на строительство самолёта для фронта. Без комментариев.
После войны она не замедляется. Возглавляет Институт биологической профилактики инфекций, на его базе создаётся Всесоюзный НИИ пенициллина, затем антибиотиков. Кафедры, лаборатории, споры, редактуры, бессонные ночи. Более 500 научных работ, 6 монографий, около 180 защищённых диссертаций, из них 34 докторские.
Это уже не просто наука, это школа, система, стандарт.
Ученики потом скажут: она научила нас думать, а не повторять.
Зинаида Виссарионовна была жёсткой. Экономной на эмоции.
Врачи говорили: рядом с Ермольевой было спокойно. Потому что если за инфекцию бралась она, та начинала отступать.
Умерла Зинаида в 1974 году. В стране, где антибиотики стали нормой, а холера воспоминанием.
И, пожалуй, это самый точный итог её жизни.
Если сегодня её имя носят институты и лаборатории, это не жест уважения.
Это минимум, который мы можем сделать для человека, который однажды решил:
болезнь — не судьба,
эпидемия — не приговор,
а страх — не аргумент.
Зинаида Ермольева не спасала мир красивыми жестами.
Она просто делала так, чтобы катастрофы не случались.
А это высшая форма медицины.