Мы часто здесь говорим о человеке и его бытии в мире. Но произнося слово «мир», стоит оговориться: это не что‑то определённое. Как и сам человек, мир — это скорее процесс. И сегодня мир демонстрирует нам эту изменчивость во всех красках.
Я хотел бы затронуть аспект ИИ и то, как он уже сейчас может влиять на нас. Недавно я прочитал такую новость:
«На I Международном конгрессе госуправления Герман Греф и Алексей
Комиссаров говорили об образовании, будущем и искусственном интеллекте. Но главным стал вопрос, который лидер Сбера задал и залу, и самому себе: есть ли у нас жизнь до смерти? Сегодня школа учит чему угодно, но не самому главному. Память слабеет, когнитивные способности падают — и ИИ здесь ни при чём. 85% жизненного успеха зависят от soft skills, но их не умеют ни преподавать, ни диагностировать. Hard skills проверить легко. А вот способность управлять собой, временем, решениями — этому не учат. И только реальная работа даёт истинную оценку мягким навыкам.»
Верные, казалось бы, слова. Но исходящие от лидера банковской корпорации, они звучат для меня тревожно.
Ещё совсем недавно эти же люди говорили, что школьники должны учиться
программированию и кодингу с младших классов. Что не так важно обладать
высокой культурой, развитой речью и эмпатией, погружаться в глубины
гуманитарного знания. Ведь это никак не посчитать и не преобразовать в
код или KPI.
И вот, когда ИИ стал способен выполнять множество рутинных задач, нам снова говорят о важности «человеческих» компетенций. Но как это звучит?
Примерно так же, как и раньше: очень инструментально. Нетрудно представить, что для базовых «технарей» эти навыки так же сведутся к
исчислимой метрике. И вот мы уже говорим о мире социальных рейтингов,
скоринга (который применяется повсеместно и сейчас), в котором присутствует дискриминация по признаку слабой развитости того или иного
мягкого, «человеческого» качества.
Сложность здесь как раз в том, что человек — существо недетерминированное. Любая попытка детерминировать личность (а это почти любая описательная модель) будет неточной и не сможет предсказывать человека с высокой вероятностью. Мы не раз говорили об экзистенциальной свободе, авторстве своей жизни, о выборе. Все эти вопросы сейчас актуальны как никогда, потому что само понятие авторства и выбора старательно подвергаются эрозии технологическими и экономическими факторами. И это совсем не алармизм, а скорее критическая фиксация тенденций современности.
Пространство для уникального человеческого бытия сжимается, вынуждая человека существовать на более низком, детерминированном уровне, в логике «стимул — реакция». Это, в свою очередь, создаёт благодатную почву для необихевиористов, игротехников и социальных инженеров — для всех, кому удобно иметь дело с предсказуемым, просчитываемым человеком. ИИ, на мой взгляд, — хорошая иллюстрация ошибочности такого инструментального подхода. Ведь даже идеальная имитация не конвертируется в те самые «мягкие способности», которые теперь оказались так неожиданно востребованы.
И когда Греф цитирует академика Павлова или К. Г. Юнга, нарастает ощущение, что благие речи о развитии «человеческих» навыков предваряют новые «крысиные бега» вроде IT‑индустрии предыдущих десяти лет. Я слышу в этом зарождающийся виток продаж, где товаром станут наши уникальные человеческие качества.
Но общество, где каждый человек действительно обладает высокими «мягкими» навыками, культурой мышления и общения, Герману Грефу, как мне кажется, может не понравится. Оно задаст ему очень много неудобных вопросов и с гораздо большим трудом согласится нырять в новую воронку продаж.
Аутентичность в эпоху ИИ
Чтобы понять, что на самом деле происходит в индустрии ИИ, стоит прислушаться к тем, кто внутри. Мэтт Шумер, разработчик и инвестор в ИИ, недавно опубликовал текст, который сейчас расходится по отрасли. Он пишет не как философ, а как человек, который каждый день видит изменения в собственной работе.
Шумер описывает то, что уже случилось с ним и его коллегами: «Я больше не
нужен для фактической технической работы. Я описываю то, что хочу
построить, на простом английском языке, и это просто появляется. Не
черновой вариант, который мне нужно исправить, а готовая вещь. Я говорю
ИИ, чего хочу, ухожу от компьютера на четыре часа и возвращаюсь, чтобы
найти проделанную работу. Сделано хорошо, сделано лучше, чем я бы сделал сам».
Шумер также фиксирует важнейший момент: в последних моделях ИИ появилось нечто, что он называет подобием собственного «суждения» и «вкуса». Не просто выполнение инструкций, а нечто похожее на внутреннее чувство правильности. То, что мы всегда считали исключительно человеческим и принципиально неалгоритмизируемым.
Здесь мы подходим к главному.
Когда имитация становится неотличимой от реальности, единственным критерием остаётся аутентичность. Для человеческих существ это всё ещё значимый критерий ценности и подлинности. Великолепная копия Моны Лизы никогда не станет столь же значимой, как оригинал. Запись симфонии или оперы на носителе не способна заменить опыт непосредственного прослушивания в зале. Ценность формируется не из навыка копирования, а из тонкого, но неотменимого знания о подлинности. Эта подлинность, та самая аутентичность, присуща каждому из нас в нашем бытии‑в‑мире. Возможно, когда‑то ИИ в своей эволюции добьётся чего‑то подобного, но это будет уже другое свойство — аутентичность ИИ, а не человека.
Этот принцип действует не только с классическим искусством. Хорошей и
достаточно современной иллюстрацией может послужить история с NFT.
Технология, которую горячие головы называли чуть ли не заменой всему
современному искусству, пережила стремительный взлёт и такое же стремительное обесценивание. Цифровой токен, при всей постулируемой, но
всё же цифровой уникальности, оказался не нужен людям. В нём нет аутентичности, есть только код. Как станок не заменил полностью ручного труда, а сделал его более редким и потому более ценным, так и цифровая доступность не отменила потребности в истинной подлинности. Она лишь ярче высветила то, что нельзя ни скопировать, ни запрограммировать: непосредственную человеческую мудрость, уникальность осязаемого опыта, качества, которые не поддаются тиражированию по лекалам.
Шумер ближе к концу своего эссе призывает использовать ИИ, изучать его и
адаптироваться. И в этом есть своя правда. Но экзистенциальный психолог
не может не спросить: адаптироваться к чему? К миру, где само понятие
человеческого становится предметом торга? Где каждый день мы сталкиваемся с более и более качественными имитациями нас самих? Где
soft skills — последнее, что у нас оставалось, — уже превращают в KPI?
Возможно, пришло время не только адаптироваться, но и спрашивать: а что мы хотим сохранить в себе? Есть ли что-то не поддающееся всепожирающей экономике и товарообмену? И если даже спекулятивный рынок NFT в итоге возвращается к подлинности, то что говорить о человеческом бытии? Да, мы уже проигрываем в скорости, в точности, в объёме памяти. Но вопросы «кто я? что делает меня собой?» пока остаются подлинно нашими, несмотря на
чаяния и это упаковать в товар.