Масленица в этом году выдалась на диво. Солнце, хоть и не грело по-настоящему, заливало светом заснеженную площадь, заставляя искриться ледяные горки и румяные бока блинов на лотках. Пахло сгоревшим чучелом, медовухой и морозной свежестью. Гармонь наяривала так, что у старух начинали сами собой приплясывать ноги, позабыв про радикулит.
В центре всеобщего внимания возвышался он — ледяной столб. Высоченный, гладкий, отполированный ветром и морозом, он уходил в синее небо, и на самой его макушке, привязанный красной лентой, висел главный приз — новенькие, скрипучие валенки. Для мужика в те годы — подарок царский.
— Ну что, орлы? — кричал распорядитель, дядька с багровым от мороза и веселья лицом. — Кто смелый? Кому валенки нужнее? Жены-то не заругают, если без порток останетесь? Залезете — и портки новые купите!
Толпа гоготала, подбадривая друг друга. Несколько ухарей уже пробовали силу, но, проползя аршин, соскальзывали вниз под дружный хохот зевак, разводя руками и отряхиваясь от снега.
— Эх, мелкота! — раздался вдруг звонкий молодой голос.
Из толпы вышел Андрей. Высокий, плечистый, с ясными голубыми глазами и румянцем во всю щеку. На нём был новый полушубок, который мать к празднику сшила, и лихо заломленная шапка.
Он снял с себя всё, сунул в руки стоящей рядом девушке.
— На, Катюша, подержи. Смотри не прозевай, как я за твоим приданым полезу.
Катя, его невеста, вспыхнула, засмеялась, запахивая платок плотнее.
— Андрюша, не убейся, ради Христа! — крикнула она скорее для порядка, чем от испуга.
Кто же не знает Андрея?
Первый силач на деревне.
— Не боись! — подмигнул он ей и хлопнул себя по бокам, разгоняя кровь.
Он подошёл к столбу, поплевал на ладони, утер рукавицей нос и, ухватившись, начал медленно, с чувством, карабкаться вверх.
Он не лез напролом, как другие. Он словно обнимал этот скользкий столб, находя опору, вжимаясь в лёд всем телом, чувствуя его как живого.
— Давай, Андрей! — заорала толпа. — Жми! Ещё чуток!
— Катюха, валенки-то на лавку в сенях ставь! — веселились мужики.
Андрей был уже на середине. Пот катил с него градом, заливая глаза, но он упрямо лез выше. Он уже слышал не крики толпы, а только гул в ушах и стук собственного сердца. Вот она, цель.
Валенки совсем рядом. Уже видно, как блестят на солнце новые подошвы.
Ещё рывок.
Внизу Катя замерла, прижав кулак к губам.
Одежду Андрея она прижимала к груди так сильно, будто это был он сам.
— Осторожнее, милый, — прошептала она.
И в этот миг мир раскололся.
Раздался не треск, а именно тошнотворный, мокрый хруст, какой бывает, когда ломается толстая ветка под тяжестью мокрого снега. И следом — дикий, полный нечеловеческой боли и непонимания крик, оборвавшийся на самой высокой ноте.
Андрей сорвался.
Но он не сполз вниз, как другие. Что-то случилось. То ли рука соскользнула, то ли сил не рассчитал, но он полетел вниз спиной, кувырком, и на всей скорости, с высоты трёх человеческих ростов, врезался поясницей в деревянную перекладину у основания столба, которой подпирали конструкцию.
Удар был такой силы, что перекладина треснула.
Андрей упал навзничь в снег и затих.
Тишина накрыла площадь мгновенно, как тяжелое одеяло. Замолкла гармонь.
Замерли люди. Только гармонист, не поняв сразу, ещё тянул меха, и из них вырывался одинокий, жалобный вой.
— Андрюша! — Катин визг разрезал эту тишину ножом.
Она первая бросилась к нему, упала на колени в снег, начала трясти его за плечи.
Лицо его было белее снега, на губах выступила розовая пена. Глаза, широко открытые, смотрели в синее небо и не видели ничего.
— Вставай, Андрюшенька, вставай, родненький! — голос её срывался на хрип.
— Ты чего? Ты испугать меня хотел? Пошутил? Ну вставай же!
Кто-то из мужиков подбежал, попытался приподнять Андрея, но тот был тяжёлым, безвольным, как мешок с зерном.
И тогда все увидели, как под ним, на белом, чистом снегу, стремительно расползается алое пятно.
Оно было таким ярким, таким неестественным на фоне масленичного веселья.
— Матушка... — выдохнула какая-то баба и перекрестилась.
Катя смотрела на это пятно и не могла понять. Почему снег красный? Почему Андрей не слышит её? Почему его рука, которую она сжимает, такая холодная, хотя он только что лез на этот проклятый столб?
Кто-то побежал за фельдшером, но все уже знали — поздно.
Катя склонилась над ним, прижалась щекой к его груди, пытаясь услышать сердце.
Но слышала только, как кровь, его кровь, пропитывает её праздничный платок, делая его тяжёлым и мокрым.
Она подняла голову и посмотрела наверх. Там, наверху, на самой макушке столба, всё так же висели, слегка покачиваясь от ветра, валенки.
Красная ленточка на них трепетала, как насмешка.
— Ты же обещал... — прошептала Катя одними губами, глядя в застывшее лицо жениха.
— Ты же за моим приданым полез... Куда ж ты полез, Андрюша? Ку-у-у-да?
Она завыла, припадая к нему, и этот вой, полный бездонного, бабьего горя, смешался с завыванием гармони, которую кто-то наконец уронил в снег.
Толпа молчала. Кто-то плакал, утирая слёзы рукавицей. Кто-то смотрел на столб, на этот идол с подарком на вершине, и в глазах их был уже не задор, а первобытный ужас.
Солнце по-прежнему светило, но теперь его лучи казались холодными, как лёд, облепивший дерево.
И в этом сияющем, праздничном свете, под ногами гуляющих, таял красный снег, впитываясь в землю, унося с собой чью-то жизнь, чью-то любовь и чью-то светлую Масленицу.