Торт стоял посередине стола. Большой, круглый, с кремовыми розочками и надписью «С днём рождения!». Заказывали в кондитерской на Профсоюзной, за две двести. Шоколадный бисквит, сливочный крем, прослойка — вишня с коньяком.
Я знала состав, потому что Лена рассказала. Подробно. Дважды. Сначала когда приглашала, потом — когда встречала на пороге. «Ты представляешь, там вишня с коньяком, настоящим, не ароматизатором! И крем — из тридцатипроцентных сливок, не из растительных!»
Лена — моя подруга. Тридцать лет дружбы. Школа, институт, свадьбы, мой развод, крестины детей, похороны родителей. Тридцать лет — это не дружба, это уже родство. Почти.
И вот я сидела за её столом. Вокруг — человек десять. Муж Лены, Андрей. Их сын Егор. Её сестра Вика с бойфрендом. Коллеги с работы — три девушки. Ленин дядя Валерий Палыч, пожилой, глуховатый, но с ним всегда весело — он шутит так, что все держались за животы. И я, Наташа, тридцать семь лет, разведена. Сын Кирюша — семь лет, остался с мамой.
Торт разрезали. Лена раскладывала по тарелкам, каждому по куску. Мне положила самый красивый. С розочкой.
— Наташ, это тебе. Специально с розочкой.
Я посмотрела на тарелку. На крем. На бисквит, тёмный, влажный, пахнущий шоколадом и коньяком.
— Лен, спасибо. Я чай попью, ладно?
— А торт?
— Я не буду, Лен. Спасибо.
Первая реакция — удивление. Лена подняла брови. Нож завис над следующим куском.
— Не будешь? Наташ, он обалденный. Попробуй хотя бы.
— Не, правда. Не хочу. Но он красивый.
— Ну ладно...
Она продолжила раскладывать. Разговоры вернулись. Валерий Палыч рассказывал про рыбалку, коллеги обсуждали начальника, Андрей открывал вторую бутылку вина. Шум, смех, звяканье вилок о тарелки. Нормальный день рождения. Нормальный вечер.
Прошло минут двадцать.
— Наташ, — Лена подсела ко мне. В руках — моя тарелка с нетронутым куском. — Ты так и не попробовала?
— Лен, я не хочу. Правда. Спасибо.
— Но почему? Ты же любишь шоколадный.
— Я просто не хочу сейчас. Чай вкусный.
Чай и правда был вкусный. «Ахмад» с бергамотом, горячий. Я держала чашку двумя руками. Не потому что холодно. А потому что руки нужно было чем-то занять.
Лена посмотрела на меня. Внимательно. Как рентгеном.
— Ты на диете, что ли?
— Нет, Лен. Просто не хочу.
— Наташ. Ну скажи честно. Ты на диете?
— Нет.
— А почему тогда не ешь? Я специально заказывала. Дорогой, между прочим. Натуральный крем, не из пакетика.
В её голосе появилось что-то. Не обида ещё — преддверие обиды. Тень. Как облако, которое ещё не закрыло солнце, но уже подползает.
— Лен. Торт шикарный. Правда. Просто я не буду. Хорошо?
Она поджала губы. Встала. Ушла. Тарелка с куском торта осталась передо мной. Стояла и укоряла.
Третий раз случился через полчаса. При всех.
Лена стояла с бутылкой вина — красное полусладкое, «Киндзмараули» — и разливала по бокалам. Дошла до меня.
— Наташенька, тебе?
— Нет, Лен. Спасибо. Я не буду.
— Вино же. Не водка. Сухое... ну, полусладкое. Бокальчик-то можно.
— Я не пью, Лен.
— С каких пор?
— Давно.
— Наташ, ну один бокал. Мой день рождения! Обидишь!
Тишина за столом не наступила — нет, все продолжали разговаривать, Валерий Палыч что-то рассказывал про щуку, коллеги хихикали. Но Вика, Ленина сестра, повернулась. И Андрей — тоже. И одна из коллег — та, что в голубой блузке — посмотрела.
— Лен. Я не буду. Не обижайся.
— Ну а почему? Ты раньше пила. На моём прошлом дне рождения пила. И на Новый год пила. Что изменилось?
Что изменилось...
Я улыбнулась. Той улыбкой, которую тренировала последние восемь месяцев. Спокойной, ровной, непроницаемой.
— Просто не хочу, Лен. Чай отличный. Мне хватает.
Она налила мне вино. Поставила бокал рядом с тарелкой. Рядом с нетронутым тортом. С розочкой.
— Ну вот, стоит. Захочешь — выпьешь.
Бокал стоял. Пахло виноградом и чем-то сладким, терпким. И я отвернулась. Быстро. Чтобы не смотреть.
Четвёртый раз.
Десять вечера. Гости расходились. Валерий Палыч надевал пальто, коллеги вызвали такси, вика с бойфрендом ушли пешком — они жили в соседнем дворе.
Я помогала Лене убирать. Мыла тарелки. Лена складывала остатки салатов в контейнеры. Бытовая, тихая, привычная работа. Как тысячу раз до этого — после её дней рождения, после моих, после новогодних, после детских утренников.
— Наташ.
— М?
— Ты мне скажешь?
Я мыла тарелку. Не остановилась.
— Что сказать, Лен?
— Почему ты не ела торт и не пила вино. Мы одни. Скажи.
— Я же сказала — не хотела.
— Наташ.Тридцать лет. Я тебя знаю Тридцать лет. Ты никогда не отказывалась от торта. Никогда. Ты сладкоежка с первого класса. Ты на выпускном съела три куска медовика и сказала, что можешь ещё. Ты на моей свадьбе доела торт, который гости не осилили. Ты — не ешь торт? Наташ.
Она стояла с контейнером в руках. Крышка не закрывалась (оливье было слишком много). Она давила на крышку и смотрела на меня.
— И вино. Ты всегда пила вино. Немного, но пила. А теперь — нет? Просто «не хочу»? Наташ, ну я же вижу. Я не слепая.
Тарелка в моих руках была чистая. Но я продолжала её тереть.
— Лен. Я прошу тебя. Не спрашивай.
— Я спрашиваю, потому что переживаю. Ты мне не чужая.
— Я знаю. Но не спрашивай.
— Ты болеешь?
Я поставила тарелку. Выключила воду.
— Лен. Если я отвечу — ты пожалеешь, что спросила.
— Не пожалею. Я твоя подруга. Тридцать лет.
— Пожалеешь.
— Наташ. Скажи.
Она смотрела на меня. Глаза — серые, упрямые, Ленкины. Тридцать лет этих глаз. Первый класс, третья парта, «давай дружить». Институт, общага, одна плитка на двоих. Свадьба — её, потом моя. Мой развод — она приехала ночью с бутылкой вина и коробкой зефира, сидела на кухне до утра, слушала, как я рыдаю.
Тридцать лет...
— У меня диабет, Лен. Второй тип. Диагноз поставили восемь месяцев назад. Сахар — натощак одиннадцать. Лекарства, диета, без сладкого, без алкоголя. Совсем.
Она стояла. Контейнер в руках. Крышка так и не закрылась.
— И я не хотела об этом говорить. Не здесь. Не сейчас, не при людях. Потому что это моё, личное. И мне стыдно, Лен. Мне тридцать семь лет и у меня диабет, и мне стыдно, хотя стыдиться нечего, но я стыжусь, и я не хочу, чтобы Валерий Палыч знал, и коллеги твои знали, и Вика с бойфрендом.
— Наташ...
— Подожди. Ты хотела ответ — слушай. Я не ела торт, потому что в нём сахар, крем, коньяк. Мне нельзя. Физически — нельзя. Я не пила вино, потому что нельзя. И когда ты ставишь бокал рядом со мной и говоришь «захочешь — выпьешь» — мне больно, Лен. Мне правда больно. Потому что я хочу. Я очень хочу этот торт. И вино хочу. И нормальную жизнь хочу, где не надо каждое утро колоть палец и смотреть на цифры на глюкометре.
Голос задрожал, но я не заплакала.
Лена поставила контейнер. Медленно. И села на табуретку, рядом с батареей. И закрыла лицо руками.
— Господи, Наташ... Я же не знала. Почему ты не сказала?
— Потому что ты не спрашивала тогда, когда мне нужно было. Ты спрашивала, когда тебе нужно было.
Она подняла голову.
— В смысле?
— В прямом. Тебе нужно было, чтобы я ела торт. Чтобы оценила, похвалила, чтобы всё как обычно. Тебе было важно — не мне. А мне было важно, чтобы ты услышала моё «нет». Просто «нет». Без объяснений. Без допросов. Без «ну один бокальчик». Три раза, Лен. Три раза ты спросила при всех. А я три раза сказала «нет». И ты не услышала.
Она молчала.
— Я... Наташ, я не думала, что...
— Я знаю. Ты не думала. Ты хотела как лучше. Все всегда хотят как лучше. «Съешь кусочек, выпей бокальчик, потанцуй, расслабься, не сиди одна». Все — добрые. Все — из лучших побуждений. А человек сидит и думает: если я сейчас откажусь в четвёртый раз — я грубиянка. А если объясню почему — я жертва. А если просто встану и уйду — я испортила праздник.
— Ты не испортила.
— А если бы я ответила при всех? Если бы я сказала при Валерии Палыче и твоих коллегах: «Извините, я не ем торт, у меня диабет»? Представь. Тишина. Жалость. Неловкость. Кто-то начинает рассказывать про свою тётю, которая тоже диабетик. Кто-то советует народные средства. Кто-то говорит: «Ну один кусочек-то можно, это же не конец света». И мой диагноз становится общей темой для разговора. Между оливье и анекдотом Валерия Палыча. Ты этого хотела?
— Нет.
— Вот и я не хотела.
Мы сидели на кухне до полуночи. Лена плакала. Я — нет. Выплакалась давно, ещё восемь месяцев назад, когда эндокринолог — пожилая женщина с усталыми глазами и ручкой за сорок рублей — написала диагноз в карте.
— Наташ, — сказала Лена. — Прости. Я не знала.
— Лен. Дело не в диабете. Дело в «нет». Когда человек говорит «нет» — это значит «нет». Без пояснений. Без причин. Без допроса. Может, у него диабет. Может, он лечился от алкоголизма. Может, он принимает таблетки, которые нельзя с алкоголем. А может, ему просто не нравится торт. Или вино невкусное. Или танцевать не хочется. Или туфли натёрли. Или живот болит. Или настроение паршивое. Неважно. «Нет» — это «нет». И оно не требует объяснений.
Лена кивала.
— Я поняла. Я больше не буду. Обещаю.
— Лен. Ты хороший человек. Правда. Но ты должна запомнить: когда ты заставляешь человека объясняться — ты ставишь его в угол. Либо он врёт тебе, чтобы отстала, либо говорит правду и тогда чувствует себя голым. При всех. А потом — не прощает.
— Ты... не простишь?
Я посмотрела на неё. На Ленку. Первый класс, третья парта, серые глаза, «давай дружить». Тридцать лет. Ночь на кухне после моего развода. Зефир из коробки и вино, которое я тогда ещё могла пить.
— Прощу. Уже простила. Но больше — не заставляй. Ладно?
— Ладно.
Она обняла меня. Крепко. Пахло её духами.
Утром я нашла в сумке контейнер. Лена положила, пока я одевалась. Открыла — оливье. Много. И записка на стикере, Ленкиным круглым почерком:
«Наташ. Я загуглила рецепты для диабетиков. На следующий день рождения закажу торт без сахара. Такие бывают. Дорогие, но бывают. С розочкой. Обязательно с розочкой».
Я стояла в прихожей. В руках — контейнер с оливье. И улыбалась.
Потому что «нет» — это «нет». Но «да» тоже бывает. Просто не надо его выбивать из человека. Надо дождаться. И тогда, может быть, человек сам расскажет. Когда будет готов. Когда захочет. Когда почувствует, что его не будут жалеть, допрашивать и советовать народные средства.
А может — не расскажет. И это тоже нормально. Потому что «нет» — это не обида. Не отказ от дружбы. Не вызов. Не оскорбление.
Это просто «нет».
Одно слово. Но это целая граница.
И пересекать её без приглашения нельзя. Даже если у тебя в руках торт за две тысячи двести. С розочкой.
Маргарита Солоницына