Субботний вечер в нашей уютной, вылизанной до блеска квартире пах не домашней выпечкой, а надвигающейся грозой. Я сидела в прихожей, рассматривая свою покупку — изящную сумку из мягкой кожи шоколадного оттенка. Это была не просто вещь. Это был символ моего возвращения к жизни после пяти лет «режима строгой экономии» ради призрачного общего будущего.
— Опять транжиришь? — Голос мужа разрезал тишину, как ржавый нож.
Андрей стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди. Его лицо, когда-то казавшееся мне воплощением надежности, теперь напоминало маску вечного недовольства.
— Это куплено на мои личные премиальные, Андрей, — спокойно ответила я, убирая сумку в пыльник.
— Личные? У нас в семье нет ничего личного! — Он шагнул ко мне и буквально выхватил кассовый чек из моих рук. — Тридцать тысяч? Ты с ума сошла? Зачем тебе новая сумка? У тебя их три штуки! А моя мама уже полгода просит ремонт в прихожей! У неё обои отваливаются, потолок желтый, а ты покупаешь кусок кожи по цене подержанного холодильника!
Я смотрела на него и чувствовала… ничего. Гнев выгорел еще месяц назад, когда я обнаружила, что наши общие накопления на первый взнос за расширение жилья плавно перетекли в покупку нового автомобиля для его сестры.
— Твоя мама, Андрей, живет в трехкомнатной квартире, которую она сдает покомнатно двум студентам. У неё доход выше, чем у нас двоих. Почему я должна оплачивать её ремонт ценой своего комфорта? — спросила я, поднимаясь с пуфика.
— Потому что она — мать! — Андрей сорвался на крик, размахивая чеком. — Она меня вырастила! Она святой человек! А ты — эгоистка. Тебе только тряпки подавай. Да если бы не она, мы бы вообще не знали, как копейку беречь.
— Да уж, беречь копейку ты научился виртуозно, — саркастично заметила я. — Особенно мою копейку. Давай посчитаем? За последний год: замена окон у твоей мамы — пятьдесят тысяч. Лечение зубов твоей племяннице — тридцать. Погашение кредита твоего брата — семьдесят. И всё это из «общака», в который я вношу семьдесят процентов дохода. Тебе не кажется, что твоя семья превратилась в огромный пылесос, который высасывает из меня жизнь?
— Как ты смеешь так говорить о моих родных! — Его глаза налились кровью. — Мы — семья! Помогаем друг другу в беде!
— Беда — это когда наводнение или болезнь. А когда твой брат в пятый раз покупает игровую приставку вместо того, чтобы заплатить за свет — это не беда. Это паразитизм. И я больше не буду кормить этих насекомых.
Андрей швырнул чек мне под ноги.
— Значит так. Завтра же сдаешь эту сумку обратно. Деньги отдаешь мне, я уже договорился с мастером, он в понедельник закупает материалы для маминой квартиры. Это не обсуждается. Ты жена, ты должна поддерживать мужа.
Я медленно наклонилась, подняла чек и аккуратно расправила его.
— Знаешь, Андрей, ты прав. Это не обсуждается. Но есть одна маленькая деталь, которую ты упустил в своем плане по благоустройству маминого гнезда.
— Какая еще деталь? Опять начнешь ныть про отпуск? — Он пренебрежительно фыркнул.
— Нет. Деталь в том, что в понедельник мастер никуда не пойдет. Сегодня утром я официально подала на развод.
В коридоре повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне капает кран, который Андрей «обещал починить» еще в прошлом году. Его челюсть медленно поползла вниз.
— Что ты несешь? Какой развод? Из-за сумки? Ты совсем с катушек съехала? — Его голос дрогнул, в нем прорезались нотки страха, тщательно замаскированные под гнев.
— Не из-за сумки, Андрей. Сумка — это просто первая вещь, которую я купила себе, не спрашивая разрешения у твоего семейного совета старейшин. Развод — из-за того, что я устала быть «ресурсной базой» для людей, которые меня даже не благодарят. Из-за того, что ты предал наши цели ради комфорта своей мамы и лени своего брата.
— Ты не можешь! — Он шагнул ко мне, пытаясь схватить за плечи, но я увернулась. — Ты посмотри на себя! Кому ты нужна в тридцать лет с таким гонором? Останешься одна в своей конуре, будешь локти кусать! Да я на тебя лучшие годы потратил!
— Твои «лучшие годы» состояли из лежания на диване и планирования, как потратить мою премию, — отрезала я. — И насчет конуры ты ошибся. Квартира, в которой мы стоим, принадлежит моим родителям. И завтра здесь сменят замки. Так что ремонт у мамы — это теперь твоя единственная перспектива на жилье.
Андрей побледнел. Он явно забыл, что этот «семейный очаг» держится только на моей доброй воле и документах о дарении.
— Света, ну подожди… — Тон сменился на заискивающий. — Ну погорячился я. Ладно, оставь себе сумку. Хрен с ним, с ремонтом, мама еще годик подождет. Мы же взрослые люди, давай всё обсудим. Я же тебя люблю!
— Любишь? — Я горько усмехнулась. — Ты любишь бесплатную кухарку, прачку и банкомат в одном флаконе. Любовь предполагает уважение. А ты даже не заметил, что я перестала улыбаться полгода назад. Ты видел во мне только цифры в зарплатной ведомости.
Словно почуяв неладное, в дверь позвонили. На пороге стояла Тамара Петровна — свекровь, собственной персоной. В руках у неё был каталог обоев и выражение лица «я пришла за данью».
— Андрюша, деточка, я тут присмотрела итальянские, шелкографию! — Она ворвалась в квартиру, не снимая обуви. — Светочка, здравствуй. Ты как раз вовремя. Там рулон стоит три тысячи, нам нужно двенадцать. Андрей сказал, у тебя как раз выплаты за квартал пришли.
Я посмотрела на эту женщину. Она была искренне уверена в своем праве на мои деньги. В её мире я была лишь инструментом для улучшения её быта.
— Здравствуйте, Тамара Петровна, — я вежливо улыбнулась. — Как удачно, что вы пришли. Можете забирать Андрея вместе с его вещами прямо сейчас. Итальянские обои ему очень пригодятся, когда он будет клеить их в вашей прихожей на свою зарплату в сорок тысяч рублей.
— Что? Что она говорит? — Свекровь возмущенно повернулась к сыну. — Андрей, что это за тон?
— Мама, она… она разводиться вздумала! — Андрей выглядел жалко. — Представляешь, из-за сумки!
— Из-за сумки? — Тамара Петровна всплеснула руками. — Света, ну нельзя же быть такой мещанкой! Вещи приходят и уходят, а семья — это святое! Ты должна думать о будущем!
— Я и подумала о будущем, — ответила я, вынося из спальни заранее собранный чемодан мужа. — В моем будущем нет вас. Нет ваших ремонтов, ваших кредитов и вашего вечного нытья о том, как вам «все должны». Андрей, вот твои вещи. Остальное заберешь через неделю по предварительному звонку.
Свекровь вцепилась в свой каталог, как в спасательный круг.
— Да как ты смеешь выставлять моего сына?! Мы этого так не оставим! Мы подадим на раздел имущества! Половина этой квартиры…
— Половина этой квартиры принадлежит государству в лице налоговой, если вы не в курсе, — перебила я её. — А по документам она подарена мне родителями до брака. Так что делить вы будете только микроволновку и тот старый диван, на котором Андрей пролежал последние пять лет. Желаю удачи в транспортировке.
Андрей стоял в коридоре, сжимая в руках ручку чемодана. Его мир рушился. Он привык, что я — тихая, покладистая, «удобная». Он думал, что мои угрозы — это просто женская истерика, которая лечится парой дежурных комплиментов. Но сегодня он увидел перед собой незнакомку.
— Ты еще приползешь, — бросил он напоследок, пытаясь сохранить остатки лица. — Когда поймешь, что никому не нужна со своим эгоизмом.
— Главное, Андрей, что я теперь нужна самой себе, — ответила я и закрыла за ними дверь.
Я села на пол в прихожей, прислонившись спиной к двери. Сердце колотилось, но в душе разливалась невероятная, звенящая легкость. Я открыла шоколадную сумку, достала зеркальце и посмотрела на свое отражение.
Там была женщина с ясным взглядом, которая больше не собиралась извиняться за свои желания.
Через час мне пришла СМС от Андрея: «Маме стало плохо с сердцем из-за твоего скандала. Ты монстр. Скинь хотя бы десять тысяч на лекарства».
Я усмехнулась. Старая пластинка. Раньше я бы уже бежала в аптеку, чувствуя вину за всё на свете. Сейчас я просто заблокировала его номер.
Завтра начнется новая неделя. Без чужих обоев. Без подсчета каждой копейки. В понедельник я пойду в суд, а потом загляну в кафе и закажу самый дорогой десерт. Не потому, что я «транжира», а потому, что я могу себе это позволить.
Человечность — это не значит позволять себя обгладывать до костей под соусом «семейных ценностей». Человечность — это уважать свой труд, свое время и свое право на новую сумку, если она делает тебя хоть капельку счастливее.
Прошло три месяца. Развод прошел на удивление быстро — Андрею было слишком стыдно перед общими друзьями, чтобы затевать долгие тяжбы, хотя свекровь и пыталась «отсудить хотя бы ложки».
Я видела его на днях. Он выглядел помятым, в той же куртке, что и три года назад. Он стоял на остановке, нагруженный пакетами из дешевого супермаркета — видимо, вез продукты маме. Он не заметил меня, когда я проезжала мимо на такси.
Я погладила ручку своей шоколадной сумки. Она всё еще пахла новой кожей и свободой.
Иногда, чтобы обрести настоящий дом, нужно сначала выгнать из него тех, кто считает тебя лишь бесплатным приложением к интерьеру. И никакие итальянские обои не заменят того чувства, когда ты заходишь в квартиру и понимаешь: здесь больше никто не выхватит чек из твоих рук.
Ремонт в душе закончился. И он получился гораздо дороже и качественнее, чем любой евроремонт в маминой прихожей.
Присоединяйтесь к нам!