За окном медленно догорал рыжий октябрь. Верея засыпала под шорох опавшей листвы, и воздух в старом доме пах антоновскими яблоками и дымом из печных труб соседних изб. Катерина стояла у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. На кухне было тепло, уютно шумел чайник, но внутри у неё всё сковал холодный, липкий страх.
Она слышала их голоса из гостиной. Гулкий, оправдывающийся бас мужа, Алексея, и резкий, надтреснутый голос свекрови, Тамары Андреевны.
— Леша, ты совсем перестал меня слышать, — чеканила Тамара Андреевна. — Я не прошу невозможного. Мне нужно подлечиться в санатории, в Кисловодске. Ты знаешь, как у меня прихватывает сердце после той зимы.
— Мам, я всё понимаю, — глухо отвечал Алексей. — Но сейчас просто нет лишних денег. Катя не работает, младшему всего три, садик только дали, он постоянно болеет. Ипотека, школа у старшей... Давай подождем до весны?
Катерина зажмурилась. Она знала, что последует дальше. Это был их вечный сценарий, в котором ей отводилась роль безмолвной тени, поглощающей семейный бюджет.
— Подождем до весны? — в голосе свекрови зазвенела сталь, смешанная с театральной горечью. — Конечно. Твоя мать может и подождать. Она же привыкла. Я ведь из-за тебя, Алешенька, всю свою личную жизнь похоронила. Когда твой отец ушел, я могла выйти замуж за Игоря Петровича, помнишь? Он звал в Ленинград. Но я осталась здесь, в этой дыре, тянула тебя одна, на двух работах, чтобы у тебя и ботинки были кожаные, и институт лучший... А теперь ты мне говоришь «денег нет»?
Катя почувствовала, как по спине пробежал озноб. «Похоронила личную жизнь» — это был главный козырь Тамары Андреевны, который она выкладывала на стол всякий раз, когда реальность не совпадала с её желаниями.
— Мам, ну при чем тут это... — Алексей явно сдавался.
— А при том! — голос свекрови стал ледяным. — Если тебе дорого здоровье матери, решение есть. Твоя жена может выйти на работу. Хватит ей дома засаживаться. Дети уже не грудные.
— Мам, Сашка только-только в сад пошел, он неделю ходит — две дома с температурой. Кто с ним будет сидеть?
— А дети важнее, чем твоя мать? — выстрелила Тамара Андреевна. — Я своё здоровье на тебя положила, а ты теперь за няньку жену держишь? Пусть идет в люди, копейку в дом несет. Глядишь, и на мать родную хватит.
Катерина медленно вошла в комнату. Она выглядела тонкой и бледной в своем домашнем кардигане, но в глазах застыла странная решимость. Алексей вскинул на неё виноватый взгляд, а Тамара Андреевна даже не обернулась, продолжая демонстративно потирать область сердца.
— Я согласна, — тихо сказала Катя.
Алексей вздрогнул:
— Кать, ты о чем? А Сашка? А Настя со своими кружками?
— Я выйду на работу, Леша. Тамара Андреевна права — деньги нужны. На санаторий, на жизнь, на... будущее.
Свекровь удовлетворенно поджала губы, в её глазах мелькнуло торжество. Она не ожидала такой быстрой капитуляции, но результат её вполне устраивал.
— Вот и молодец, Катенька, — медовым голосом пропела она, наконец-то взглянув на невестку. — Труд человека облагораживает. А то ты совсем в кастрюлях потерялась, косы распустила, глаза потухли. Женщина должна быть в тонусе.
Вечером, когда детей уложили, а свекровь уехала к себе, в маленькую однушку на окраине города, в доме повисла тяжелая тишина. Алексей сидел на кухне, бездумно вертя в руках остывшую кружку.
— Кать, ну зачем ты влезла? — спросил он. — Ты же знаешь её характер. Мы бы перекрутились. Я бы подработку взял в гараже.
Катерина села напротив него. Она смотрела на свои руки — руки женщины, которая последние восемь лет только и делала, что лепила котлеты, стирала ползунки и вытирала слезы. Раньше у неё были другие руки — тонкие пальцы музыканта, уверенные движения художника-реставратора. Она ведь заканчивала училище в Суздале, подавала надежды. А потом — любовь, переезд к Алексею, рождение Насти, затяжной декрет...
— Она права в одном, Леш, — Катя посмотрела мужу прямо в глаза. — Я потерялась. Я стала удобной мебелью. «Катя сделает», «Катя подождет», «Кате ничего не нужно». Твоя мама считает, что я сижу у тебя на шее. Что ж, пришло время проверить, насколько крепко я могу стоять на собственных ногах.
— Но куда ты пойдешь? В Верее работы по твоей специальности нет. В магазин? Продавцом?
— Посмотрим, — уклончиво ответила она.
В ту ночь Катя долго не могла уснуть. Она вспоминала слова свекрови: «Я из-за тебя личную жизнь похоронила». Какая страшная фраза. Ею, как ржавым гвоздем, Тамара Андреевна прибила сына к своему порогу. Катя поняла: если она сейчас не изменит сценарий, через двадцать лет она будет говорить то же самое своим детям. Она будет требовать от Саши и Насти оплаты за свою «жертву».
И эта мысль напугала её сильнее, чем безденежье или гнев свекрови.
Утром Катерина достала из шкатулки старую визитку. Пять лет назад, когда она еще гуляла с маленькой Настей в городском парке, к ней подошел пожилой мужчина. Он долго наблюдал, как она в обычном блокноте набрасывала эскиз старой колокольни, полуразрушенной и заросшей иван-чаем.
«У вас верный глаз и честная рука, голубушка, — сказал он тогда. — Если надумаете вернуться в профессию — найдите меня. Я занимаюсь восстановлением старых усадеб».
Тогда Катя лишь вежливо улыбнулась и спрятала карточку. Куда ей, с пеленками и кашками?
Имя на визитке гласило: Михаил Аркадьевич Головин. Реставрационная мастерская «Наследие».
Она набрала номер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Алло? Михаил Аркадьевич? Это Катерина... мы встречались в Верее...
Голос на том конце был хриплым, прокуренным, но бодрым.
— Катерина? Та, что рисовала колокольню в дождь? Помню, как не помнить. Решили сменить половник на кисть?
— Мне нужна работа. Любая. Я готова быть подмастерьем, расчищать слои, готовить грунт...
— Приезжай завтра в Москву. На Остоженку. Есть объект — старый особняк, там такая лепнина, что плакать хочется. Мои орлы не справляются, тонкости не хватает. Посмотрим, не дрожит ли рука.
Когда Катя объявила семье, что нашла работу в Москве и будет ездить туда на электричках, дома случился тихий взрыв.
— В Москву? — Тамара Андреевна, зашедшая «на минутку», выронила ложку. — Это же три часа в одну сторону! А кто будет забирать Сашу из сада? А кто Настю на танцы поведет? А ужин? Алексей придет с работы в холодный дом?
— Алексей может разогреть ужин сам, — спокойно ответила Катя, собирая сумку. — Настю на танцы будет водить Леша по пути из гаража, или наймем соседскую девочку-студентку. А Сашу... если он заболеет, мы будем брать больничные по очереди.
— Ты с ума сошла! — свекровь прижала руку к груди. — Алексей — кормилец! Он не может сидеть с соплями! Я же говорила — найди работу здесь, в почтовом отделении или в школе дежурной. Рядом с домом!
— На почте не платят столько, чтобы отправить вас в санаторий, Тамара Андреевна, — отрезала Катя. — Разве не вы хотели, чтобы я «вышла в люди»?
Свекровь задохнулась от возмущения. Она хотела, чтобы Катя работала, но оставалась при этом подконтрольной, замученной и всегда под рукой. Чтобы её «работа» была лишь оправданием для новых претензий. А Катя... Катя вдруг начала расправлять плечи.
Первая поездка в Москву была похожа на побег. Светало. Электричка пахла мокрой одеждой и дешевым кофе. Катя смотрела в окно на проплывающие мимо леса и понимала: её жизнь, та прежняя, уютная и душная, как пуховое одеяло, закончилась.
Впереди был старый особняк на Остоженке, ледяные сквозняки пустых залов и запах растворителей. Но впервые за многие годы, вдыхая этот запах, Катя почувствовала, что она — живая. Что она не просто «жена Алексея» и «мама Саши», а Катерина, которая умеет возвращать красоту из небытия.
Она еще не знала, что этот путь приведет её к встрече, которая перевернет всё её представление о долге, любви и той самой «похороненной личной жизни», которой её так долго попрекали.
Москва встретила Катерину колючим прищуром высоток и бесконечным гулом. Остоженка, старая и надменная, куталась в строительные леса. Особняк, о котором говорил Михаил Аркадьевич, когда-то принадлежал чаеторговцу. Теперь же он стоял облезлым великаном, чьи пустые глазницы-окна молили о пощаде.
— Приехала-таки? — Михаил Аркадьевич, невысокий старик в заляпанном краской комбинезоне, окинул её цепким взглядом. — Думал, муж не пустит или совесть замучает из-за недожаренных котлет.
— Муж ворчит, совесть спит. Я готова, — Катя старалась, чтобы голос не дрожал.
— Ну, тогда лезь на леса. Второй этаж, малая гостиная. Там лепнина под десятью слоями советской побелки. Расчищай так, будто это кожа младенца. Один лишний нажим скальпелем — и ангелу нос отрубишь. Поняла?
Катя кивнула. Весь день она провела на шатких подмостках. Пальцы быстро затекли, пыль забивалась в нос и под платок, но когда под слоем серой извести вдруг показался нежный изгиб гипсового крыла, у неё перехватило дыхание. Это было похоже на чудо: возвращать к жизни то, что считалось мертвым.
В обеденный перерыв она присела на подоконник, достала термос и бутерброд. Телефон завибрировал — сообщение от Алексея: «Сашка затемпературил. Из сада позвонили. Мама приехать не может — у неё давление. Мне пришлось уйти с объекта. Кать, ты когда будешь?»
Внутри всё сжалось. Старый рефлекс — бросить всё и бежать на вокзал — чуть не сработал. Но она посмотрела на свои руки, покрытые белой пылью, на ангела, который только начал дышать под её пальцами.
«Буду последней электричкой, в девять вечера. Дай ему нурофен и обильное питье. Пожалуйста, справься сам», — написала она и выключила телефон.
Домой Катя вошла, едва переставляя ноги. В прихожей её встретил тяжелый запах лекарств и невымытой посуды. Алексей сидел на кухне, обложившись чертежами, а в углу, как монумент вечной скорби, восседала Тамара Андреевна с полотенцем на голове.
— Пришла «кормилица»? — голос свекрови был тихим, но в нем слышался яд. — Ребенок горит, отец с работы сорвался, убытки несет, а мать в столицах прохлаждается. Леша, ты посмотри на неё! Вся в извести, как маляр какой-то. Это ли женское дело?
— Кать, ну правда, — Алексей поднял уставшие глаза. — Сашка плакал, тебя звал. Мама права, работа в Москве — это затея ни к чему. У нас тут в поликлинику регистратор нужен, график два через два, и всё под боком.
Катя медленно сняла пальто. Она чувствовала, как в ней закипает что-то темное и горячее, чего раньше она в себе не знала.
— Регистратор в поликлинике не оплатит твой санаторий, Тамара Андреевна, — Катя прошла к раковине и начала смывать рабочую пыль с рук. — И долги по кредиту, который мы брали на ремонт вашей дачи, тоже не закроет.
— Ты мне моими же деньгами попрекаешь? — свекровь вскочила, полотенце сползло на плечи. — Да я на Алешу всю жизнь положила! Я лучшие годы в этой квартире заперла, чтобы у него всё было! А ты... ты эгоистка! Ты хочешь сбежать от ответственности!
— Я хочу, чтобы у моих детей была мать, которая чего-то стоит, — Катя обернулась. — Вы говорите, что похоронили свою жизнь ради сына. Но кто вас об этом просил? Разве Леше стало легче от того, что вы теперь каждый день выставляете ему счет за свое одиночество? Вы торгуете своей жертвой, Тамара Андреевна. А я не хочу так. Я не хочу через двадцать лет говорить Саше, что я не стала художником из-за его простуд.
В кухне воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают старые ходики. Тамара Андреевна схватилась за сердце, но на этот раз Катя даже не шелохнулась.
— Леша, проводи маму домой, — спокойно сказала она. — Ей нужно отдохнуть. А я пойду к сыну.
Прошла неделя. Жизнь превратилась в марафон. Катя вставала в пять утра, готовила завтрак и обед на весь день, бежала на электричку, работала по десять часов на лесах и возвращалась в темноте.
Алексей злился. Он привык, что дом — это налаженный механизм, где его ждут горячие пирожки и выглаженные рубашки. Теперь ему приходилось самому проверять уроки у Насти, воевать с капризным Сашкой и — о ужас — загружать стиральную машину.
— Ты меняешься, Катя, — сказал он однажды вечером, когда она в очередной раз отказалась обсуждать «ужасное поведение» его матери. — Ты стала колючей. Чужой. Эта Москва тебя портит. Раньше ты была... мягче.
— Раньше я была удобнее, — поправила она его. — Тебе не кажется странным, Леш? Когда я сидела дома и плакала в подушку от нереализованности, ты этого не замечал. А когда я начала зарабатывать и улыбаться, глядя на результаты своего труда, ты называешь это «испортилась».
На работе тоже было несладко. Михаил Аркадьевич был мастером старой закалки — суровым и требовательным.
— Катерина! Опять край завалила! Здесь линия должна быть как струна, а у тебя — как хвост у коровы! Переделывай!
Она переделывала. Снова и снова. Сдирала неудачные слои, дышала едким составом, пока пальцы не начинали кровоточить. Но вечером, когда она смотрела на очищенный кусок старинного фриза, она чувствовала почти физическое наслаждение. Она возвращала правду. Счищала ложь, накопившуюся десятилетиями.
Как и в своей жизни.
В один из четвергов на объект приехал заказчик. Катя в это время работала над восстановлением камина в бывшем кабинете хозяина особняка. Она сидела на корточках, в растянутом свитере, с перепачканным лицом, аккуратно втирая пигмент в трещинки изразцов.
— Красивая работа, — раздался за спиной спокойный мужской голос.
Катя вздрогнула и обернулась. Мужчина лет сорока пяти, в дорогом, но неброском пальто, внимательно рассматривал изразец. Это не был «миллионер из кино». Скорее, интеллигент в третьем поколении — такие люди любят старые книги и тишину музеев.
— Спасибо, — Катя вытерла руки о ветошь. — Этот изразец уникален. Завод Попова, середина девятнадцатого века. Жаль, что его закрасили масляной краской в три слоя.
— Люди часто закрашивают то, чего не понимают, — мужчина улыбнулся. — Или то, что кажется им слишком сложным в уходе. Я — Андрей Викторович, владелец этого... беспокойного хозяйства.
— Катерина.
— Вы знаете, Катерина, Михаил Аркадьевич сказал, что у вас «золотое терпение». Редкость в наше время. Все хотят быстрых результатов, а реставрация — это ведь про умение ждать и слушать вещь.
Они проговорили минут десять. О старой Москве, о качестве глины, о том, как важно сохранять корни. Андрей Викторович слушал её так, как никогда не слушал Алексей — с искренним интересом к её мыслям, а не к тому, что она приготовила на ужин.
Когда он ушел, Катя еще долго смотрела на закрытую дверь. Внутри шевельнулось забытое чувство — она снова почувствовала себя женщиной. Не функцией, не «невесткой», а человеком, с которым интересно говорить.
В конце месяца Михаил Аркадьевич выдал ей конверт.
— Держи. Заслужила. Тут премия за камин — заказчик остался очень доволен. Говорит, у тебя «душа в пальцах».
Катя открыла конверт в электричке. Сумма была в полтора раза больше, чем она ожидала. Это были её первые серьезные деньги за восемь лет.
Она зашла в магазин в Верее. Купила детям хорошие наборы для творчества, Алексею — дорогой инструмент, о котором он мечтал, но всегда жалел денег. А потом, помедлив, купила красивый шелковый платок для свекрови. Не из подхалимства — из чувства внутренней свободы. Она больше не была жертвой. Она могла позволить себе быть великодушной.
Дома её ждал сюрприз. Тамара Андреевна сидела на кухне с заплаканными глазами. Алексей стоял у окна, скрестив руки на груди.
— Ну что, дождались? — трагично произнесла свекровь. — Игорь Петрович... тот самый, из Ленинграда... он умер. А я ведь могла быть с ним все эти годы. Если бы не ты, Леша!
Она снова затянула свою старую песню о похороненной жизни. Но на этот раз Катя не стала молчать.
— Тамара Андреевна, — она положила пакет с подарками на стол. — Вот вам путевка в Кисловодск. Я забронировала лучший номер. Поезжайте. Отдохните. А про Игоря Петровича... Вы ведь сами решили остаться. Это был ваш выбор, а не вина Алексея. Хватит наказывать его за то, что вы побоялись рискнуть.
Свекровь замерла с открытым ртом. Алексей медленно повернулся к жене, глядя на неё так, будто видел впервые. А Катя вдруг поняла: она больше не боится их обид. Потому что под слоями чужих ожиданий она, наконец, нащупала саму себя.
Но она еще не знала, что настоящая проверка её новой жизни впереди. Ведь Андрей Викторович предложил Михаилу Аркадьевичу взять Катю в экспедицию на север — восстанавливать деревянный храм. Это означало уехать на месяц.
Ноябрь в Подмосковье выдался серым и промозглым. Катя сидела на кухне, глядя на официальное приглашение от фонда Андрея Викторовича. Экспедиция в Архангельскую область. Месяц в карельских лесах, реставрация уникального деревянного храма XVII века, который медленно врастал в землю под тяжестью вековых снегов.
— Это безумие, — голос Алексея был глухим, лишенным прежней ярости. Он казался опустошенным. — Кать, месяц. Дети тебя не увидят месяц. Настя в пятом классе, у неё дроби пошли, она без тебя не справляется. Сашка только из одной простуды в другую прыгает. А ты... в лес? К какому-то Андрею Викторовичу?
Катя почувствовала, как внутри ёкнуло при упоминании имени заказчика. Между ней и Андреем не было ничего, кроме нескольких глубоких разговоров о важности сохранения красоты, но Алексей, ведомый инстинктом собственника, почуял угрозу.
— Я еду не к Андрею Викторовичу, Леш. Я еду к себе. Понимаешь? — она подошла к нему и положила руки на его плечи. — Восемь лет я была только мамой и женой. Я размылась в вас, как акварель в воде. Если я не поеду сейчас, я прокисну окончательно. И тогда я стану как твоя мама — буду попрекать вас каждым сваренным борщом. Ты этого хочешь?
Алексей молчал. Он смотрел на её руки — они больше не были нежными, кожа на костяшках огрубела от растворителей, под ногтями въелась темная патина реставратора. Но эти руки теперь двигались уверенно, без прежней суетливости.
Тамара Андреевна, узнав об отъезде невестки, не стала устраивать скандал. Она сделала нечто худшее — она демонстративно «сдалась».
— Езжай, Катенька, — прошептала она, кутаясь в тот самый шелковый платок, что подарила невестка. — Раз тебе карьера важнее семьи... Я приеду, буду за детьми смотреть. Совсем ноги не ходят, сердце как птица бьется, но я же мать. Я привыкла приносить себя в жертву. Одной жертвой больше, одной меньше...
— Хватит, мама! — вдруг рявкнул Алексей.
Все замерли. Алексей встал, отбросив газету.
— Хватит этой панихиды. Катя едет. А ты, мама, если хочешь помочь — помогай без причитаний. А нет — я справлюсь сам. Найму няню, возьму отпуск. Я не хочу больше слышать о «похороненных жизнях». Мне тридцать пять, а я чувствую себя так, будто мне восемьдесят, и я во всем виноват перед тобой.
Тамара Андреевна осеклась. Её главный инструмент власти — чувство вины — вдруг перестал действовать. Сын, её послушный мальчик, впервые посмотрел на неё не с мольбой о прощении, а с усталостью взрослого человека, которому надоело играть в чужие игры.
Дорога на север была долгой. Сначала поезд, потом старый «ПАЗик», а последние десять километров — на санях, запряженных снегоходом. Деревня Погорелое оправдывала своё название: покосившиеся избы, черные скелеты деревьев и ОН.
Храм стоял на холме у реки. Без единого гвоздя, потемневший от времени, похожий на сказочную птицу, присевшую отдохнуть. Внутри пахло старым деревом, воском и вечностью.
Месяц пролетел как один долгий, морозный выдох. Катя работала наравне с мужчинами. Она расчищала алтарную преграду, укрепляла крошащуюся резьбу «небес» — расписных потолков храма. Здесь не было интернета, не было бесконечных звонков от свекрови с жалобами на давление. Был только холодный воздух, вкус родниковой воды и осознание того, что её труд останется здесь на века.
Андрей Викторович приехал в последнюю неделю. Они встретились на берегу реки, когда солнце уходило за горизонт, окрашивая снег в невероятный лиловый цвет.
— Вы здесь другая, Катерина, — сказал он, протягивая ей кружку горячего чая из термоса. — Там, на Остоженке, вы казались птицей в клетке, которая делает вид, что ей нравится петь за еду. А здесь... здесь вы дома.
— Я здесь поняла одну вещь, Андрей, — она посмотрела на темный силуэт храма. — Любовь — это не когда ты отдаешь всё до капли, требуя взамен вечной благодарности. Любовь — это когда ты растешь сам и даешь расти другому. Я так долго боялась быть «плохой матерью», что чуть не забыла быть счастливым человеком. А несчастная мать никого не может научить счастью.
Андрей долго молчал, глядя на лед.
— В Москве у меня есть проект. Реставрация старинной усадьбы под музей. Я бы хотел, чтобы вы возглавили группу по росписи. Это серьезная ответственность. И большая зарплата. Но это потребует времени. Много времени.
Катя улыбнулась.
— Я должна обсудить это с семьей. Но на этот раз я не буду спрашивать разрешения. Я просто предложу им новый план жизни.
Катя возвращалась в Верею в конце декабря. Город был присыпан пушистым снегом, в окнах горели гирлянды. Она вошла в дом с сумкой, пахнущей хвоей и северным ветром.
В прихожей её встретила тишина. Она испугалась: неужели ушли? Неужели Леша не выдержал?
Но из кухни донеслись запахи... подгоревших блинов и детского смеха.
Катя заглянула в дверной проем и замерла. Алексей, в фартуке поверх свитера, сосредоточенно переворачивал блин на сковородке. Настя читала Сашке книжку вслух, а Сашка, совершенно здоровый и румяный, пытался поймать кота за хвост.
А в углу, на диване, сидела Тамара Андреевна. Она не причитала. Она... вязала. Рядом с ней лежала брошюра «Санатории Кисловодска: зимний сезон».
— Мама! — Настя первой увидела её и бросилась на шею.
Алексей обернулся. Его лицо, осунувшееся за этот месяц, вдруг осветилось такой искренней радостью, какой Катя не видела с их свадьбы. Он не стал ворчать про холодный ужин или пропущенные родительские собрания. Он просто подошел и крепко прижал её к себе.
— Знаешь, — прошептал он ей в волосы. — Мы тут чуть не утонули в грязи и пельменях. Но Сашка научился завязывать шнурки, а я... я понял, что ты имела в виду. Без тебя в этом доме нет света. Но не потому, что ты его моешь и чистишь. А потому, что ты — это ты.
Вечером, когда детей уложили, Тамара Андреевна подошла к Кате. Она долго мяла в руках край своего нового платка, а потом тихо сказала:
— Поезжай в свой Кисловодск, Катя. То есть... я поеду. Спасибо тебе за путевку. Я тут посмотрела на Лешу... Он за этот месяц повзрослел больше, чем за все годы со мной. Видно, я и правда слишком крепко его держала. Думала, спасаю, а на самом деле — не давала дышать.
Катя взяла свекровь за руку.
— Мы все учимся дышать заново, Тамара Андреевна. Это никогда не поздно.
Прошел год. Верея всё так же стоит над тихой рекой, но в доме на окраине многое изменилось. Теперь по утрам из окна доносятся не споры о деньгах, а звуки классической музыки. Катя возглавляет реставрационную мастерскую, и дважды в неделю её забирает служебная машина в Москву.
Алексей расширил свой гараж и нанял двоих помощников — теперь он не просто «чинит машины», а занимается тюнингом, превращая это в маленькое искусство. Он больше не оправдывается перед матерью.
Тамара Андреевна вернулась из Кисловодска помолодевшей и... не одна. В санатории она встретила отставного полковника, который теперь регулярно привозит ей букеты хризантем и возит на рыбалку. Оказалось, что «похороненная личная жизнь» — это просто сказка, которую мы рассказываем себе, когда боимся быть счастливыми.
Катерина часто вспоминает тот день, когда она впервые вышла на строительные леса особняка. Она поняла главную истину реставратора: чтобы восстановить красоту, нужно сначала безжалостно счистить всё наносное, всё лишнее, всё чужое. Даже если кажется, что это «лишнее» защищало тебя от холода.
Ведь под слоями старой пыли всегда скрывается золото. Нужно только иметь смелость его найти.
