Мне было сорок три, когда я первый раз соврала сама себе по-настоящему.
Не так, как врёшь, что всё в порядке, когда спрашивают — это мелочи, это умеет каждый. А так, как врёшь себе, когда уже знаешь ответ, но очень не хочешь его знать.
Я говорила себе: я взрослая. Я понимаю, что делаю. Значит — всё под контролем.
Видимо взрослые женщины ничего не делают под контролем. Они просто умеют это называть по-другому.
Сына я проводила в сентябре. Хорошая работа, другой город, снял квартиру сам - я гордилась. Стояла в дверях с его последней коробкой в руках — там лежали книги, кружка, которую я купила ему на восьмилетие с надписью «Лучший сын», и она не была выброшена, а была упакована в пузырчатую плёнку — и думала: вот. Вырастила. Всё правильно сделала.
Он уехал. Я закрыла дверь.
И квартира — трёшка, в которой мы жили вдвоём семь лет, — вдруг стала не моей. Чужой какой-то. Слишком много места, слишком тихо, слишком много вечеров, когда некуда деть руки.
Я варила по привычке большую кастрюлю супа и выливала. Читала и не понимала, что читала. Ходила на работу. Возвращалась. Ложилась спать в десять, лежала до двух.
В ноябре позвонила подруга Лена: у её коллеги день рождения, маленькая компания, приходи, чего дома сидеть.
***
Он стоял у окна и разговаривал с кем-то — я не слышала о чём, просто увидела его со спины сначала: широкие плечи, немного сутулится, держит бокал двумя пальцами, небрежно. Потом он обернулся — за чем-то, не за мной — и я увидела лицо.
Ничего особенного. Не красавец. Лет сорок семь, может, чуть больше — залысины, которые он не скрывал, первая седина на висках, нос с горбинкой. Но он смотрел как-то так, что хотелось, чтобы он смотрел на тебя.
Мы познакомились у буфетного стола — я тянулась за оливье, он — за хлебом. Он сказал что-то смешное про оливье. Я засмеялась. Мы простояли у этого стола два часа.
Его звали Сергей. Он работал в строительстве, что-то проектировал. Рассказывал о работе без занудства — коротко, с иронией над собой. Спрашивал про меня и слушал ответы, улыбаясь искренне, не делая вид. Я поймала себя на том, что говорю больше, чем обычно. Что смеюсь не потому что надо, а потому что смешно.
Когда я уходила, он спросил номер.
Я дала.
Уже в машине подумала: он, наверное, женат. Такие обычно женаты. Потом подумала: и что. Номер взял, может, и не напишет.
Написал в тот же вечер.
«Было приятно познакомиться».
Я смотрела на эти слова минут десять. Потом написала: «Мне тоже».
Легла спать. Квартира в эту ночь не казалась такой пустой.
Мы встречались на кофе — один раз, другой. Он рассказывал, я рассказывала. Было легко, как бывает легко с человеком, с которым не надо ничего изображать — просто потому что уже поздно изображать, уже взрослые, уже незачем.
На третью встречу он пришёл и с порога сказал — без подготовки, без вступления:
— Я должен тебе сказать. Я женат. Пятнадцать лет. Двое детей — дочь и сын.
Я смотрела на него.
— Зачем ты это говоришь?
— Потому что мне с тобой интересно. И я хочу продолжать видеться. Но нечестно было бы молчать.
Я подняла чашку. Поставила. Подняла снова.
— И что ты предлагаешь?
— Ничего не предлагаю. Просто говорю, как есть. Что ты с этим сделаешь — твоё дело.
Правильный, значит. Честный. Сказал заранее — всё предупредил, всё объяснил, совесть чиста.
Я должна была встать и уйти.
Я спросила:
- Ещё кофе будешь?
Потом долго себя за это ненавидела — и за вопрос, и за то, что ждала его ответа, и за то, что обрадовалась, когда он кивнул. Взрослая женщина. Всё понимаю. Под контролем.
Первый раз он приехал ко мне в декабре.
Я убрала квартиру тщательно — вытерла пыль на каждой книге, поменяла полотенца в ванной на новые, с упаковки, не застиранные. Купила вино, которое дороже, чем беру обычно. Потом ругала себя за полотенца — взрослая женщина, что за театр.
Он позвонил в дверь в восемь вечера.
Я открыла и поняла, что не помню, как пролетел день до его прихода. Мы сидели на кухне, он держал бокал теми же двумя пальцами, как тогда на вечеринке, и говорил что-то смешное — и я слушала, и мне было хорошо. Просто хорошо. Тепло. Как будто в квартире прибавилось воздуха.
Он остался.
Утром я лежала и смотрела в потолок. Он спал рядом, дышал ровно, одна рука под подушкой. За окном уже светало — серо, по-зимнему. Я думала: вот. Сделала. Теперь всё будет сложно.
И ещё думала: мне сорок три года. Первый раз за много лет мне не хочется, чтобы утро заканчивалось.
Он проснулся. Увидел, что я не сплю.
— Ты чего?
— Ничего. Смотрю.
— На что?
— На тебя.
Он усмехнулся. Потянул меня к себе.
— Смотри.
Потом он уехал — у него была семья, воскресенье, завтрак с детьми. Я закрыла за ним дверь и стояла в прихожей, прислонившись к стене.
Мне было стыдно. По-настоящему стыдно — не за вчера, а за то, что мне было хорошо. Что хочу ещё раз.
Что уже хочу ещё раз.
Он приезжал по вторникам и четвергам. Иногда в пятницу — если получалось. Я научилась жить этим расписанием так, как учатся жить с хроническим — принимаешь, подстраиваешься, не думаешь о том, как было до.
Перед его приходом выносила мусор, даже если пакет наполовину пуст. Покупала хлеб, который он любил — с семечками, тёмный. Держала в холодильнике его сыр. Он однажды взял кусок, сказал: вкусный — с тех пор я брала такой каждую неделю. Ела сама, потому что привыкла. Но главное — чтобы был.
Это не романтика. Это зависимость. Я понимала разницу. Не сразу, но поняла.
Если в условленное время не было сообщения — начинало ныть где-то под ложечкой. Не сильно, не мучительно. Просто — тихо тянуло, как зуб, который ещё не болит по-настоящему, но уже знаешь: заболит.
Если писал «не смогу сегодня» — я перечитывала это несколько раз. Ложилась. Смотрела в потолок.
Однажды спросила себя: ты счастлива?
И поняла, что да. По-своему, в своих параметрах — да. Когда он здесь — да. Когда его нет — жду. Но даже это ожидание было лучше, чем тишина, которая была до него.
Вот тогда мне стало по-настоящему страшно.
— Ты меня любишь? — спросила я однажды.
Мы лежали. Он смотрел в потолок — у него была такая привычка, лежать и молчать, и я уже не пыталась это заполнять.
— Зачем тебе это? — спросил он. Не грубо. Устало немного.
— Хочу знать.
— Мне с тобой хорошо. Этого мало?
— Нет.
Он повернул голову. Смотрел на меня долго.
— Ира.
— Что.
— Я не могу дать тебе то, что ты хочешь.
— Ты не знаешь, чего я хочу.
— Знаю.
Я отвернулась. Смотрела на стену. Он молчал. Потом положил руку мне на плечо — просто так, без слов.
Я накрыла его руку своей.
***
В торговом центре я увидела её случайно — в марте, я шла за какой-то ерундой, уже не помню за чем.
Она шла навстречу. Невысокая, в светло-сером пуховике, волосы убраны в хвост — небрежно, не для красоты, просто чтобы не мешали. Рядом с ней шёл мальчик лет восьми — тянул её за рукав, что-то говорил. Она наклонялась к нему и слушала. Смеялась.
Я не знала, что это она. Я просто смотрела на неё несколько секунд — приятная женщина, обычная, спокойная — и пошла дальше.
Потом увидела Сергея.
Он выходил из магазина с пакетом. Остановился. Увидел меня.
Секунда. Может, две.
— Привет, — сказал он ровно. — Это коллега.
Это он сказал жене, которая уже подошла, которая уже смотрела на нас обоих с вежливым любопытством.
— Ира, — сказала я.
— Оля, — сказала она и улыбнулась.
Нормально улыбнулась. Без подозрений. Просто — здравствуйте.
Мальчик дёргал Сергея за руку: пап, пойдём, ты же обещал.
— Иду, — сказал он. Посмотрел на меня коротко. — Ну, бывай.
Я кивнула.
Они ушли. Мальчик побежал вперёд, Оля что-то сказала Сергею, он засмеялся — я слышала, как засмеялся, уже со спины.
Я стояла посреди торгового центра. Люди шли мимо. Пахло едой из фудкорта.
Коллега.
Я его коллега.
Дошла до машины. Закрыла дверь. Сидела. Не плакала — не было слёз, было что-то другое, хуже слёз. Какая-то пустота в груди, холодная, как будто кто-то открыл окно зимой и забыл закрыть.
Он написал через час.
«Прости. Ты же понимаешь, как это сложно».
Я смотрела на экран.
Понимаю. Да. Понимаю. Ему сложно. Мне сложно. Ей — не сложно ничего, потому что она не знает.
Написала: «Понимаю».
Что ещё можно написать.
Он говорил мне однажды — мы лежали, он смотрел в потолок:
— Семья — это обязательства. А ты — это то, где я живу по-настоящему.
Я тогда ничего не ответила. Лежала и думала: вот оно. Вот как оно устроено. Там — обязательства. Здесь — жизнь. Значит, я — жизнь.
Потом думала: но жизнь — без имени. Без права голоса. Без права сказать «мне плохо» и чтобы это что-то изменило.
Жизнь — это хорошо. Но жить в ней одна.
В мае я сказала: я так не могу.
Мы сидели на кухне. Он пил кофе. Я смотрела на его руки — они лежали на столе, спокойные, большие — и думала: я не хочу ничего объяснять. Я хочу просто, чтобы эти руки были здесь. Всегда. Не по вторникам.
— Мне плохо, — сказала я.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто мне плохо. Я устала.
Он смотрел серьёзно. Не отмахнулся.
— Ира.
— Я не прошу тебя уйти из семьи. Я понимаю, что это невозможно. Я прошу тебя сказать мне — кто я тебе. Одним словом. Без красивостей.
Он долго молчал.
— Ты важна мне. Очень.
— Это не слово. Это предложение.
— Ира, ну что ты хочешь от меня услышать.
— Любишь ты меня или нет. Просто — да или нет.
Он поставил чашку. Смотрел на стол.
— Это не такой вопрос, на который можно ответить да или нет.
— Можно, — сказала я. — Очень даже можно.
Он не ответил.
Я встала. Пошла к окну. Смотрела во двор — там качались качели, никого не было, просто ветер раскачивал.
— Уходи, — сказала я.
— Ира.
— Пожалуйста. Уходи сейчас.
Он ушёл. Спокойно, без хлопанья дверью — оделся, взял ключи. В дверях остановился.
— Ты позвонишь.
Не вопрос. Утверждение.
— Не знаю, — сказала я.
— Позвонишь, — повторил он. И вышел.
Я стояла посреди кухни. Качели во дворе раскачивались. Чашка с его кофе стояла на столе, ещё тёплая.
Я взяла её. Подержала. Поставила в раковину.
*******
Позвонила через четыре дня.
Взял сразу — как будто ждал.
Я сидела на кухне, телефон у уха, и слышала его голос — спокойный, без упрёка. Просто: привет. И у меня отпустило что-то в груди, что сжималось все четыре дня. Как выдохнула наконец.
Вот тогда я поняла окончательно, что это не кончится. Не потому что он держит. А потому что я не могу сама.
Я перечитала тонны литературы по психологии. У меня есть сертификат онлайн-обучения этой профессии. Я знаю слово «созависимость». Я знаю, как это устроено изнутри, могу нарисовать схему на листочке, объяснить механизм. Другим.
Себе объяснить не могла.
Или могла — но это ничего не меняло. Вот в чём ужас. Ты всё понимаешь, называешь правильными словами, видишь себя со стороны — и всё равно в четверг убираешь квартиру и ставишь его хлеб на полку.
Мне было стыдно. Не перед ним — перед собой. Каждый раз, когда открывала дверь. Каждый раз, когда ловила себя на том, что жду сообщения. Каждый раз, когда видела в зеркале лицо женщины, которая знает, как правильно, и делает не так.
Стыдно — и всё равно.
Это продолжалось ещё год.
Закончила я сама. Не красиво, не с разговором и объяснениями. Просто в один день перестала отвечать. Он написал — я прочитала и закрыла. Написал ещё раз. Позвонил. Я смотрела на экран, пока не погас.
Тряслись руки. Я сидела и держала телефон двумя руками, как держат что-то тяжёлое, и не перезванивала.
Это было самое сложное, что я делала в жизни. Серьёзно — из всего. Сложнее развода, сложнее одиноких лет с маленьким сыном, сложнее всего.
Потому что больно было не расставаться с ним. Больно было расставаться с тем, как я себя чувствовала рядом с ним. С теплом. С ощущением, что ты живая, что ты нужна, что есть кто-то, кто помнит, как ты пьёшь кофе.
Прошло восемь месяцев.
Я рада, что смогла. Что бы там ни было со мной дальше — это я уже знаю про себя.
Иногда думаю о нём. Не часто. Не с болью — с чем-то другим, тихим. Как вспоминают место, где тебе было хорошо и куда нельзя вернуться.
Его хлеб я больше не покупаю.
Художественный текст. События и персонажи вымышлены.
Ирина Грана