Мамин дом всегда пах вареньем и старыми книгами. Даже сейчас, когда её уже нет, в узком коридоре стоял этот знакомый, тёплый запах — варёных яблок, корицы и чуть влажной штукатурки. Я поставила чашку на стол, и фарфор звякнул о клеёнку с выцветшими розами. Часы над дверью отмеряли секунды таким громким тиканьем, словно им тоже было тревожно.
Брат стоял у окна, спиной ко мне. Шторы, которые мама когда‑то сама шила, пропускали серый зимний свет, и его плечи казались почти чёрными на этом тусклом фоне.
— Ну что, — сказал он, не оборачиваясь. — Будем говорить по‑честному.
У меня моментально пересохло во рту. Мы с ним за эти месяцы почти не разговаривали. После похорон каждый жил, как умел: я приходила сюда каждый день, разбирала вещи, мыла полы, протирала мамину фотографию на стене. Он появлялся редко, быстро проходил в её комнату, закрывал дверь и сидел там в тишине.
— Говори, — выдавила я.
Он резко повернулся. В руках у него был сложенный листок — тускло‑жёлтая бумага, на которую мама всегда жаловалась: «Чернила расплываются». Я узнала её аккуратный, чуть наклонённый почерк сразу, хотя стояла далеко.
— Мама завещала дом мне, а не тебе. Так что можешь собирать чемоданы. — сказал брат, почти спокойно, будто озвучивал погоду на завтра.
Слова упали на стол тяжелее, чем мои ладони. Чашка дрогнула, чай плеснулся через край и потёк тёплой дорожкой к краю клеёнки.
— Покажи, — прошептала я.
Он развернул листок и положил передо мной. Я не сразу смогла сосредоточиться: чернила плыли перед глазами. «Передаю в полное распоряжение сыну…» Мои имя и фамилия не встречались ни разу. Только его. Сухие фразы, печать, подпись нотариуса, дата — за неделю до того, как её увезли в больницу.
Я вспомнила тот день. Она лежала бледная, но упрямая, говорила, что скоро вернётся и у нас ещё будет целое лето, чтобы разбирать чердак. Просила меня не волноваться, а его — заняться «делами, которые надо оформить». Тогда я не придала значения её словам.
— Ты ведь сам почти здесь не бывал, — услышала я свой голос, глухой, чужой. — Я с ней была. Ночами сидела у кровати, кашу ей варила, когда она глотать нормально не могла… Я тут каждые выходные поднималась, а ты…
— А я делал то, о чём она просила, — перебил он. Взгляд у него был жёсткий, но где‑то в глубине пряталась та самая мальчишеская обида, которую я помнила ещё с детства. — Она решила так. Дом мой. Ты можешь взять свои вещи и… ну, устроиться где‑то. Ты же сильная.
Сильная. Смешно. Я машинально провела пальцем по скатерти, нащупывая знакомую трещинку в клеёнке, под которой когда‑то засох варенье. Здесь в каждом пятне, в каждом скрипе половиц была мама. Как можно вычеркнуть себя из этого дома по одному листку бумаги?
На кухне тихо зажужжал старый холодильник, где на дверце до сих пор висел её список покупок: «Крупа, морковь, мыло, нитки белые». Почерк дрогнул в слове «нитки», и я вспомнила, как она тогда жаловалась на слабость в руках.
— Ты ведь понимаешь, — тихо сказала я, не поднимая глаз, — что в этом доме росли мы оба. Что я не могу просто уйти, как гость, который задержался.
— Понимаю, — он тяжело выдохнул. — Но ещё я понимаю, как она плакала, когда ты уезжала учиться и пропадала по полгода. Как она говорила: «Сын рядом, дочь далеко». А когда она позвала тебя переехать обратно, ты сказала, что у тебя работа, проекты, друзья.
Слово «проекты» в его устах прозвучало как приговор. Я вспомнила свои редкие звонки: «Мам, у меня совещание, я потом». Эти «потом» теперь сжались в один узел в горле.
— То есть ты считаешь, что я это заслужила? — я подняла глаза. — Чемодан и дверь?
Он отвёл взгляд в сторону окна, где на подоконнике стояли мамины засохшие герани.
— Я считаю, что нужно жить, как она решила. Если тебе от этого легче, можешь приходить. Навещать. Но жить здесь… нет. Мне тяжело видеть тебя в её кресле. Понимаешь?
Я оглядела комнату. Кресло у стены, на спинке которого до сих пор висел её тёплый платок. Зеркало с маленькой трещиной в углу, где мы в детстве строили рожицы. Потолок с еле заметным пятном от когда‑то протекшей крыши. И я — лишняя здесь по её воле.
Запах яблочного варенья вдруг стал тошнотворно сладким.
— Ладно, — я произнесла это слово так, будто отрезала кусок от себя. — Я соберу вещи. Много мне не надо.
Он кивнул, будто ожидал именно этого, и отвернулся к окну. Я пошла в свою бывшую комнату. Скрипнули половицы, зазвенели стёкла в старом шкафу. Окно было приоткрыто, и в щель тянуло холодом и запахом мокрого снега.
Я открыла выдвижной ящик стола. Там лежала наша с братом фотография: мы маленькие, сидим на крыльце этого дома, у меня в руках кукла, у него деревянная машинка. За спиной — мамины ноги в знакомых домашних тапочках. Я провела пальцем по выцветшим лицам и вдруг поняла, что дом, который она ему оставила, она мне всё равно завещать забыла. Она завещала мне эти запахи, эти звуки, эту тяжёлую вину и то, как громко тикают часы, когда никто не отвечает на твои вопросы.
Чемодан нашёлся в шкафу, старый, с оторванной ручкой. Я начала складывать в него вещи, а каждая уложенная рубашка звучала в тишине громче, чем любые наши споры.
Когда я вышла в коридор, брат стоял там же, у окна. Он не обернулся. Я надела пальто, чувствуя, как под пальцами шуршит подкладка, как пуговицы не слушаются дрожащих рук.
— Я буду приходить, — сказала я. — Не к тебе. К ней.
Он кивнул, не поворачиваясь.
Дверь щёлкнула замком так тихо, что я едва услышала. На лестничной площадке пахло сырым цементом и чужими ужинами. Я спустилась на улицу, вдохнула холодный воздух и впервые поняла: дом можно отписать по бумаге, но невозможно забрать из человека стены, в которых он научился любить и опаздывать, просыпаться и не успевать сказать главное.