– Так, стоп. Вы хотите, чтобы я отдала свою долю в квартире вашей дочери? – я сама не узнала свой голос. Он прозвучал хрипло, почти чужим. – Тогда я…
Я осеклась. На столе остывал чай, в воздухе висел запах лимонного пирога, который тёща испекла будто бы специально для меня. Часы на стене громко отстукивали каждую секунду, как будто подчеркивали паузу.
Напротив сидела бывшая жена моего покойного мужа. Ровная спина, безупречная причёска, аккуратный светлый жакет. Рядом их с ним дочь – Лиза, хрупкая, в тонком свитере кремового цвета, запах её духов – что‑то цветочное, приторное – смешивался с запахом пирога и вызывал у меня тошноту.
– Понимаете, – мягко начала она, та самая бывшая, – Лизе тяжело. Ей нужна своя территория. А вы же… вы всё равно тут не будете жить. Вы женщина разумная. Ну перепишите свою долю, чтобы всё было честно.
Женщина разумная. Вот так, значит. Я невольно посмотрела на свои руки. На безымянном пальце – тонкое обручальное кольцо, которое я так и не смогла снять после похорон Саши. Мы с ним выбирали его вместе, в маленьком ювелирном магазине, там пахло пылью и металлом. Он тогда смеялся: «Ну всё, теперь ты от меня никуда не денешься».
А вышло наоборот: это он ушёл, а я осталась тут, в чужой гостиной, где каждая вещь как будто подбиралась для красивой картинки. Блестящий телевизор на стене, мягкий свет из‑под подвесного потолка, ровные ряды книг в белых шкафах – идеальная жизнь, за которой прятались их холодные глаза.
– Тёт Нат, ну правда, – вполголоса добавила Лиза, опуская ресницы. – Папа всегда хотел, чтобы квартира была моей. Вы же… ну… вы можете себе другое жильё найти.
Я услышала то, что было сказано между строк: «Вы здесь лишняя». Я вспоминала, как Саша уговаривал меня оформить долю на себя, как мы вместе выбирали обои в спальню, спорили из‑за кухни. Как он уверял: «Ты должна быть защищена. Если что случится, чтобы никто тебя не выгнал». Никто. Вот они сидят напротив – этот самый «никто».
Я встала, стул скрипнул по полу, в тишине этот звук прозвучал почти резким криком.
– Тогда я тоже скажу честно, – выдохнула я. – Сашина воля была в том, чтобы я была в безопасности. Вы хотите, чтобы я отдала свою долю в квартире вашей дочери? Тогда я хотя бы перестану врать самой себе. Я вам не семья. И вы мне – тоже.
Бывшая жена слегка дёрнула уголком губ, Лиза перестала моргать и уставилась на меня.
– Я не отдам свою долю, – продолжила я, чувствуя, как дрожат колени. – Я не обязана жертвовать тем, что мне оставил мой муж, только потому что вам так удобнее. Я устала быть вежливой и благодарной за каждую крошку внимания.
Я вспомнила вчерашний вечер. Я вошла раньше, чем они ожидали, и услышала в коридоре их шёпот.
– Да она сама всё подпишет, – уверенно говорила бывшая жена. – Куда ей деваться? Одна, никого нет. Надо просто на жалость надавить.
На жалость.
Сейчас они снова пытались улыбками и пирогом замазать своё истинное отношение ко мне. Но запах лимона уже не казался домашним, он был резким, как средство для мытья полов.
– Поймите правильно, – я взяла сумку со стула. – Я не против Лизы. Но я против того, как со мной обращаются. Моя доля останется за мной. А дальше… дальше мы будем общаться только через документы. Так, наверное, будет честнее всего.
Лиза прикусила губу, её руки вцепились в край стола. Бывшая жена молчала, только взгляд у неё стал тяжёлым, холодным, как мокрый снег в ноябре.
Я шла к двери и слышала за спиной тиканье часов, шорох их тихого обсуждения, которое начиналось, едва я делала шаг. Но впервые за долгое время мне было всё равно. В коридоре пахло чужими куртками, чужими жизнями. Я надела своё старое пальто, потёртое на манжетах, но вдруг почувствовала себя не бедной, а свободной.
Свою долю я не отдала. Я выбрала себя. И, может быть, именно с этого дня у меня впервые появилась собственная жизнь, а не место в чьей‑то красивой витрине.