Запах куриного супа стоял на кухне густой, тёплый, как туман. На плите булькала большая кастрюля, крышка подрагивала, выпуская пар. За стеной мультики пищали тоненькими голосами, дети смеялись и периодически ссорились из‑за одной машинки. Часы над дверью отстукивали секунды, и каждое щёлканье билось у меня в висках.
Я держала в руках кружку с остывшим чаем и пыталась начать разговор мягко.
– Мам, – сказала я, чувствуя, как пересохло в горле, – мне выходить на работу через неделю. Заведующая уже ждёт. Ты ведь… поможешь с малышами? Ну как мы и говорили.
Свекровь стояла у раковины, тёрла тарелку до скрипа, запах мыла резал нос. Она не обернулась сразу. Поставила тарелку в сушку, вытерла руки о вафельное полотенце, на котором уже проступили пятна свёклы от вчерашнего борща. Потом медленно повернулась ко мне.
Её глаза были холодные, как блестящие тарелки в шкафу.
– Ты серьёзно думаешь, что я буду нянчить твоих детей бесплатно? – спросила свекровь.
Слово «бесплатно» прозвенело металлически, будто ложка упала на кафель. Где‑то в комнате старший сын радостно закричал, потом заплакала младшая, но звуки словно отошли на дальний план.
– В смысле?.. – я даже не сразу поняла. – Мы же… семья.
– Семья семьёй, – вздохнула она, поправляя цепочку на шее. – Моё время тоже стоит денег. Я уже своё отработала, и с сыном, и с домом. Сейчас я хочу пожить для себя. Если вы хотите, чтобы я сидела с внуками каждый день, значит должна быть оплата. Всё по‑честному.
Я вспомнила, как ещё до рождения детей она сама предлагала: «Ну вы рожайте, не бойтесь, помогу, буду с коляской гулять». Помню запах её духов в роддоме, её слёзы радости. Тогда мне казалось, что я попала в настоящую дружную семью.
– Сколько… ты хочешь? – язык еле повернулся задать этот вопрос.
Она явно ждала его. На лице мелькнуло удовлетворение.
– Столько же, сколько вы отдали бы чужой женщине, – усмехнулась. – Я узнавала, сколько берут. Я хуже, что ли?
Слово «чужой» кольнуло сильнее суммы, которую она назвала через паузу. Я прикинула в уме: почти вся моя будущая зарплата учителя. Запах супа вдруг показался тяжёлым, тошнотворным.
– Но мы же договаривались… – прошептала я. – Мы с Игорем всё строили с расчётом на то, что ты рядом. Квартиру побольше взяли, чтобы вам было удобно приезжать, помнишь? Он же даже ремонт делал по твоему вкусу, эти обои с розами…
Она усмехнулась, глядя мимо меня, на ровные ряды тарелок.
– Квартиру вы для себя брали, не для меня. И ремонт вам жить, не мне. Я никого ни о чём не просила.
Я чувствовала, как в груди поднимается злой комок. Игорь. Он знал. Он слышал наши с ней разговоры, но ни разу не сказал, что мать хочет денег. Вечером, когда дети засыпали под тихое шуршание машин за окном, он обнимал меня и уверял: «Мама поможет, не переживай. Главное – выходи на работу, мы справимся». Его рубашки всегда пахли стиральным порошком и чем‑то родным, спокойным. Теперь этот запах вспоминался как обман.
– Игорь в курсе? – спросила я.
– Конечно, – ответила она быстро, даже слишком. – Мы уже с ним всё обсудили. Он сказал, что это справедливо. Просто побоялся, что ты вспылишь. Вот и попросил меня самой с тобой поговорить.
Где‑то в коридоре хлопнула дверь шкафа, старший сын снова засмеялся, что‑то требовательно выкрикивая. Младшая захныкала громче. Их голоса, обычно такие тёплые, сейчас резали слух, как напоминание: «Вы для нас взрослые, вы должны быть командой». А нам даже договориться о помощи не удаётся без расчёта.
Я поставила кружку в мойку, она глухо стукнулась о металл.
– Знаешь, – сказала я, стараясь говорить ровно, – чужая женщина хотя бы честно скажет, сколько берёт. И я не буду ждать от неё любви. Я подумаю.
Я вышла из кухни, и коридор встретил меня запахом детского крема и рассыпанного конструктора под ногами. Сын подбежал, уткнулся тёплым носом в живот.
– Мам, а бабушка будет завтра? Мы с ней в прошлый раз куличики лепили…
Я вдохнула его запах – молоко, печенье, немного пыли с ковра. Прижала к себе крепче.
– Не знаю, солнышко, – ответила честно. – Но у тебя всегда буду я.
Вечером, когда Игорь вернулся с работы и на кухне поскрипывал стул под его тяжестью, я уже не плакала. На столе лежала записка с телефонами нянь, которых мне посоветовала знакомая. Я выберу чужого человека, которому буду платить. И больше не позволю превращать нашу семью в рынок, где за каждую ласку выставляют цену.
За окном гудели машины, в комнате тихо посапывали дети. Запах супа выветрился, остался лишь лёгкий аромат ромашкового чая. Я сидела в темноте и понимала: родство по крови ещё не значит, что тебя не предадут. Настоящие свои – те, кто остаются рядом, даже когда им за это никто не платит.