Я до сих пор помню запах жареного лука в тот вечер. Он чуть подгорел, и по кухне поплыл этот сладковато-горький дух, смешался с ароматом стирального порошка и влажной тряпки, которой я протирала стол. За стеной глухо шумел телевизор у соседей, в коридоре звякала батарея — кто-то наверху вешал мокрые вещи.
Игорь сидел за столом, стучал пальцами по крышке телефона. Ноготь о стекло — ровный, мерный стук, как капли по подоконнику. Я уже по этому стуку чувствовала: он злится, но держит лицо.
— Серёжа опять звонил, — сказала я, ставя перед ним тарелку. — Просится к нам. Ты же знаешь, чем это закончится.
Он поднял глаза. Холодные, как чай, забытый в кружке.
— Это мой брат.
— Я не спорю, брат. Но я устала собирать по квартире его носки, слушать его ночные разговоры и находить пропавшие вещи у него в сумке. У нас дом, а не проходной двор.
На плите шипело масло, в раковине тихо капала вода — одинокие, нервные капли. Я вытерла руки о полотенце, чувствуя, как внутри все сжимается.
— Я ему отказала, — продолжила я тише. — Сказала, что ты тоже против.
Игорь усмехнулся. Неприятно, без радости.
— А вот это зря.
— То есть ты за? После всего, что было?
Он двинул тарелку в сторону, даже не попробовав.
— Послушай, — сказал он, делая вдох, — он мой брат. Кровь. А ты… Ты просто раздуваешь.
— Раздуваю? Когда он выносил мои украшения, это я тоже раздувала? Или когда он привёл сюда ту компанию, а я потом неделю отмывала?
Я слышала, как в лифте скрипят двери, кто-то прошёл по лестнице, хлопнула чужая дверь. В нашем коридоре пахло старыми кроссовками Игоря и порошком для обуви. Такой обычный вечер. И вдруг он сказал это.
— Хорошо, раз ты против моего брата, то съезжай из этой квартиры. Она записана на меня и маму.
Я даже не сразу поняла смысл. Слова прошли мимо, как сквозняк. Потом ударили.
— Что? — голос сорвался, прозвучал чужим, тонким.
— Я сказал, квартира не твоя. Ты здесь жила, как жена. Но если ты не принимаешь мою семью, то… Значит, ты не часть семьи.
Металлическая ложка выскользнула у меня из пальцев и глухо ударилась о плитку. Этот звон показался омерзительно громким. Я почему-то вспомнила, как мы сюда въезжали. Запах свежей краски, шуршание полиэтиленовой плёнки под ногами, наши смешные споры о том, где ставить кровать. Он тогда обнял меня сзади, уткнулся носом в шею и сказал: «Наконец-то наше гнездо».
«Наше». Я тогда даже не спросила, на кого оформлена квартира. Зачем? Я же верила. Мы клеили обои до поздней ночи, я уснула прямо на сложенной куртке на полу, а он укрыл меня своей толстовкой. Как это теперь всё умещается в одном холодном: «Съезжай»?
— То есть все эти годы… — я сглотнула, чувствуя вкус подгоревшего лука во рту, — я здесь кто? Временная квартирантка?
Он отвёл взгляд к окну. За стеклом гудели машины, снизу кто-то выгуливал собаку — её цепь звенела о металлический ошейник.
— Не утрируй. Просто не делай мне выбор между тобой и братом. Я не буду его выгонять.
— А меня — сможешь.
Он промолчал. И этого оказалось достаточно.
Тишина в кухне была вязкой. Только вода в раковине продолжала упорно капать, будто отсчитывала секунды до конца нашей жизни вместе. Я сняла с крючка свою старую сумку, та хрустнула засохшей кожей. Стала молча собирать вещи, самые нужные. Паспорт, зарядка, пара рубашек. В шкафу пахло его одеколоном и моим дешёвым кремом для лица. Запах, который ещё утром казался домом, теперь душил.
— Куда ты? — наконец выдавил он.
— Туда, где меня не выгонят ради удобства твоего брата, — ответила я, удивляясь собственной спокойной интонации. Голос звучал ровно, но внутри всё крошилось.
В коридоре я надела куртку, села на лавку, чтобы завязать шнурки. Шнурок никак не хотел слушаться, петля расползалась. Глаза защипало, и я поняла, что если сейчас посмотрю на него, заплачу. А я не хотела плакать при нём.
Когда я прикрывала дверь, Игорь стоял посреди коридора, в мятой футболке, с проступающей щетиной. Такой родной и такой чужой. За эти секунды я увидела в нём не мужа, а человека, который меня выбрал последней в очереди.
Лифт ехал долго, гудел, как старый холодильник. В кабинке пахло пылью и чужими духами. Я смотрела на своё отражение в тусклом зеркале и пыталась понять, в какой момент я перестала быть хозяйкой своей жизни и стала приложением к чужой квартире.
На улице было сыро, асфальт блестел под редкими фонарями. Я вдохнула холодный воздух, в котором смешались запахи мокрого железа, земли и далёкой выпечки из круглосуточной пекарни в соседнем доме. И вдруг стало ясно: да, меня выгнали. Да, предали. Но впервые за долгое время у меня впереди не «чья-то квартира», а пустота, в которую я сама могу что-то вписать.
Я сжала лямку сумки и пошла вперёд, слыша за спиной только далёкий гул нашего окна, в котором уже погас свет.