— Ты что, мне не доверяешь?
Голос Лариски в трубке звенел от возмущения. А я стояла посреди кухни с чайником в руке и пыталась понять, как простой вопрос «когда вернёшь?» превратился в скандал века.
— Я просто спросила, — начала было я.
— Нет, Марина, ты не просто спросила! Ты унизила меня! Родную сестру! Как будто я какая-то мошенница!
Гудки. Она бросила трубку. Триста тысяч рублей и восемь месяцев ожидания — вот и весь итог нашего разговора.
***
Деньги Лариса попросила в марте. Позвонила вечером, голос дрожит, говорит — Костик в аварию попал, нужно срочно машину ремонтировать, иначе муж на работу ездить не сможет. Я тогда только-только закрыла ипотеку, на счету скопилась приличная сумма. Откладывала на ремонт в квартире — хотела наконец поменять эти жуткие обои в коридоре и купить нормальный диван вместо продавленного.
— Верну через месяц, — пообещала сестра. — Максимум два. Костик премию получит, и сразу переведу.
Я перевела в тот же вечер. Без расписок, без свидетелей. Родная же кровь, о чём разговор.
Месяц прошёл. Второй. Третий. Лариса не звонила. Я тоже молчала — неудобно было напоминать. Думала, сама вспомнит, сама позвонит. Мы же сёстры. Двадцать восемь лет бок о бок прожили в родительской квартире, одну кашу ели, одни учебники делили.
В августе я не выдержала. Позвонила. Осторожно так, издалека начала — как дела, как Костик, как дети. А потом аккуратно спросила про долг.
И получила то, что получила.
***
На следующий день мне позвонила мама.
— Марина, что ты натворила?
Я чуть кофе не подавилась.
— В смысле — натворила?
— Лариса вся в слезах! Говорит, ты её оскорбила, унизила! Деньги какие-то требуешь!
— Мам, я не требовала. Я спросила, когда она вернёт триста тысяч, которые заняла в марте.
Пауза.
— Какие триста тысяч?
— Те самые. На ремонт машины Костика.
— Первый раз слышу, — голос мамы стал растерянным. — Она мне ничего такого не говорила.
Я села на табуретку. В голове медленно складывалась картинка. Лариска не просто обиделась — она начала играть. По своим правилам.
— Мам, я тебе скриншот перевода пришлю. С датой и суммой.
— Да зачем мне твои скриншоты! Ты сестру до слёз довела!
Мама бросила трубку. Вторая за сутки.
***
Через три дня я узнала, что Лариса рассказала тёте Зине про мой «ужасный характер». Тётя Зина передала двоюродной сестре Вале. Валя — своей маме. И понеслось.
— Марина совсем озверела, — шептались на семейном чате, куда меня, кстати, перестали добавлять. Подруга Света, которая дружила с Валиной дочкой, переслала мне скриншоты.
Лариса писала: «Она мне в лицо сказала, что я воровка. При детях! Можете себе представить?»
Я перечитала сообщение три раза. При каких детях? Мы разговаривали по телефону. Её дети были в школе.
— Свет, это бред, — написала я подруге.
— Я знаю. Но они верят.
Я закрыла телефон и уставилась в окно. За стеклом моросил сентябрьский дождь, по подоконнику стучали капли. Триста тысяч. Мой ремонт. Мой диван. Мои планы. И теперь ещё репутация.
***
Следующий удар прилетел через неделю.
Мне позвонил двоюродный брат Серёжа. Мы с ним нормально общались — не близко, но по праздникам созванивались, на дни рождения открытки слали.
— Мариш, слушай, — голос у него был странный, будто он подбирал слова. — Тут такое дело... Лариса говорит, ты у неё деньги украла.
Я даже не сразу поняла.
— Что?
— Ну, типа, она тебе на карту перевела на хранение, а ты присвоила. И теперь ещё требуешь какой-то долг, которого не было.
Я рассмеялась. Нервно, зло, до слёз.
— Серёж, у тебя есть пять минут? Я тебе сейчас всё объясню.
Он выслушал. Посмотрел скриншоты, которые я скинула в мессенджер. Помолчал.
— Ну, выходит, она врёт.
— Выходит, да.
— А зачем?
— Понятия не имею. Наверное, чтобы не возвращать.
Серёжа вздохнул.
— Слушай, я в ваши дела лезть не буду. Но имей в виду — она бабушке то же самое рассказала. Бабушка в шоке, сердце прихватило.
Я положила трубку и долго сидела неподвижно. Бабушке восемьдесят три года. У неё давление скачет от любого стресса. И моя родная сестра использует её как инструмент давления.
***
На работе я ходила как варёная. Коллеги замечали — спрашивали, всё ли в порядке. Я отмахивалась, мол, не выспалась. Но внутри всё клокотало.
Сорок два года. Я прожила сорок два года, считая, что семья — это святое. Что родная кровь не предаст. Что с сёстрами можно ссориться, но потом всегда помиришься. Оказалось — нет.
Лариса не просто не хотела возвращать деньги. Она хотела, чтобы я выглядела виноватой. Чтобы все вокруг думали, что это я — жадная, злая, несправедливая. А она — бедная жертва моей жестокости.
И ведь работало. Мама не разговаривала со мной уже две недели. Тётя Зина демонстративно не поздравила с днём рождения. Бабушка лежала с давлением и плакала, что «девочки поссорились».
Я достала телефон. Открыла контакт сестры. Посмотрела на её фото — улыбается, счастливая, на фоне моря. Это они с Костиком ездили в Сочи в июле. На отремонтированной машине, видимо.
***
В пятницу вечером я приехала к Ларисе домой. Без предупреждения.
Дверь открыл Костик — смутился, отвёл глаза.
— Лара! К тебе пришли!
Сестра вышла в коридор. Увидела меня — и лицо у неё вытянулось.
— Чего тебе?
— Поговорить.
— Не о чем нам разговаривать.
Я шагнула вперёд. Костик попятился, Лариса отступила на шаг.
— Триста тысяч, — сказала я спокойно. — Я дала тебе их в марте. Ты обещала вернуть через месяц-два. Прошло восемь месяцев.
— Я не помню никаких денег!
— Зато банк помнит. У меня есть выписка. С твоим номером карты, датой и суммой.
Лариса побледнела.
— Это... это ничего не доказывает!
— Доказывает. И ещё у меня есть наша переписка. Где ты просишь срочно перевести на ремонт машины. И где обещаешь вернуть.
Она молчала. Костик смотрел в пол.
— Мне не нужны скандалы, — продолжила я. — Мне нужны мои деньги. Возвращай.
— У меня нет таких денег!
— Тогда частями. По тридцать тысяч в месяц. Десять месяцев — и мы квиты.
— Да пошла ты!
Лариса развернулась и ушла в комнату. Хлопнула дверью.
Я посмотрела на Костика.
— Передай жене: если до конца месяца не будет первого платежа — пойду в суд. У меня все доказательства на руках.
Он кивнул, не поднимая глаз.
***
Домой я ехала в странном состоянии. Не было ни облегчения, ни удовлетворения. Просто усталость. Глубокая, ноющая.
Вечером позвонила мама.
— Что ты устроила у Ларисы?! Она рыдает!
— Мам, я потребовала вернуть долг.
— Какой долг, Марина?! Хватит уже! Нету никакого долга!
Я глубоко вздохнула.
— Мам, открой интернет-банк. Я тебе сейчас пришлю скриншоты своего счёта. Там видно, что двенадцатого марта я перевела Ларисе триста тысяч рублей. Хочешь — можешь у неё спросить, что это за перевод.
Тишина.
— Мам, ты слышишь?
— Слышу, — голос у неё стал тихим. — Пришли.
Я отправила. И переписку заодно — ту самую, где Лариса умоляла помочь и клялась вернуть.
Мама перезвонила через десять минут.
— Я не знала, — сказала она глухо. — Лариса сказала, что ты придумала этот долг, чтобы её опозорить. Что завидуешь её семье.
— Завидую? Чему именно? Что у неё муж, который участвовал в ДТП? Или что она врёт родственникам?
— Марина...
— Мам, я устала. Я хочу только одного — чтобы мне вернули мои деньги. Свои. Заработанные. Те, что я копила три года на нормальную жизнь.
Мама помолчала.
— Я поговорю с ней.
***
«Разговор» случился через два дня. Мне потом рассказала тётя Зина — она присутствовала.
Лариса сначала плакала, потом кричала, потом обвиняла меня во всех грехах. Но когда мама показала ей скриншоты переписки и банковскую выписку — замолчала.
— Ты обманула семью, — сказала ей мама. — Ты обманула меня. И Марину. И бабушку едва в могилу не свела своими сказками.
Лариса пыталась что-то объяснить — мол, деньги были, но ушли на неотложное, и она хотела вернуть, но не получалось, и вообще я сама виновата, что стала требовать в такой форме.
— В какой форме? — удивилась тётя Зина. — Она восемь месяцев молчала! Один раз спросила — и ты устроила цирк!
***
Первый платёж — тридцать тысяч — пришёл в конце сентября. Без комментариев, просто перевод. Я сохранила скриншот.
Второй — в октябре. Третий — в ноябре.
Лариса со мной не разговаривала. Я — с ней тоже. И, честно говоря, не хотела.
К Новому году мне вернули сто двадцать тысяч. Оставалось ещё сто восемьдесят. По графику — до лета следующего года.
Мама пыталась нас помирить.
— Вы же сёстры. Нельзя так.
— Мам, я не ссорилась. Я просто попросила вернуть своё. Это Лариса решила, что проще оболгать меня, чем заплатить.
— Она признала, что была неправа...
— Отлично. Пусть признаёт дальше. И платит по графику.
Мама вздохнула, но давить не стала. Она тоже кое-что поняла за эти месяцы.
***
В марте — ровно через год после того злополучного перевода — пришли последние деньги. Триста тысяч вернулись на мой счёт. Полностью.
Я смотрела на цифры и думала: а ведь могла промолчать. Могла «войти в положение». Могла простить долг ради семейного мира.
И осталась бы без денег. Без ремонта. Без дивана. Зато с сестрой, которая считает меня бесплатным банкоматом.
Теперь у меня нет близкой сестры. Зато есть свежие обои в коридоре, новый диван в гостиной и чёткое понимание: родная кровь — не индульгенция. Деньги — это деньги. И если кто-то думает, что можно взять и не вернуть, потому что «мы же семья», — он ошибается.
Я больше не буду молчать восемь месяцев. И уж точно не буду извиняться за то, что попросила своё.
Лариса недавно написала в общий семейный чат — поздравляла всех с Восьмым марта. Я не ответила. Не потому что злюсь. Просто нечего сказать человеку, который ради трёхсот тысяч готов был уничтожить мою репутацию и довести бабушку до инфаркта.
Некоторые вещи не прощаются. И это нормально.
А вы бы простили родственника, который оболгал вас перед всей семьёй, лишь бы не возвращать долг?