Часть первая. ЗОНА
Про людей, которым везёт, говорят, что они «родились в рубашке». Я не из таких. Как появился на свет голым, так и живу. И уже свыкся с титулом вечного неудачника. С рождения вся жизнь наперекосяк. Ощущение, что само провидение поставило на мне жирный крест и списало в архив. Почему до сих пор жив – и сам не пойму. Может потому, что упрямый. Даже из утробы матери вышел не как все новорождённые, а с пуповиной на шее. В клинической смерти шесть минут был, при том, что мозг умирает через пять. Так медики уверяют. Вот и моему папаше акушер сказал: «Вы готовьтесь, у малыша будут отклонения в развитии». Одним словом, предупредил, что сынок у него кретин. Может, он и прав, только я с ним не согласился. Тяжело учеба давалась, но я не сдавался. Не хотел быть хуже других. Меня даже зубрилой дразнили. Знали бы они, сколько мне сил нужно приложить, чтобы короткий стишок выучить. Мать с отцом вздыхали, глядя на мои старания. Только мне их жалость не нужна была. Обидно, конечно, что твои самые близкие люди в тебя не верят. Сам стал изучать разные методики: технику ускоренного чтения, комплексы улучшения памяти, психологические тренинги по концентрации внимания.
А провидение не унималось. Видать, не терпелось меня из списка живых вычеркнуть. В третьем классе под машину угодил. По всему выходило, что не жилец больше. Так нет – выжил. В пятом – на гвоздь наступил и заработал заражение крови. Два месяца под капельницами провалялся – выкарабкался. А в седьмом сдуру на спор с крыши спрыгнул – оскольчатый перелом бедренной кости. После операции левая нога короче стала, ходил, переваливаясь, как утка. Меня даже «селезнем» дразнили.
Уже позже батюшка в церкви сказал: «Зря ты, раб божий Сергий, Бога гневишь. Возлюбил он тебя, помогает во всём. Принимай с благодарностью его заступничество, но и сам не плошай».
Ну, я и не плошал. Стиснув зубы, доказывал всем, что ошибаются они на мой счёт. Не хуже я их, а лучше. Аттестат без единой тройки получил. А потом и вовсе удивил, когда хромой калека в Рязанском Училище ВДВ оказался. Хрен вам, а не стройбат! Я –десантник!
Вспоминал слова батюшки, а сам не верил в Божью помощь. Видать, акушер прав – кретин. Только невезение меня не оставляло. И хоть учился хорошо, по боевой и политической среди первых был, а то тут, то там преследовали меня неприятности. То на парашютном тренажёре ногу сломал, то на показательных стрельбищах патрон в патроннике застрял, вроде не фатальная проблема, а мозг мой асфиксичный всё твердил: опять не повезло тебе, Селезень, опять не повезло. Но самое большое невезение ждало меня под конец учебы. Угораздило влюбиться. Хорошая девушка, красивая и умная. Первая любовь, она самая яркая, нежная и романтичная. Я словно на крыльях летал. Кажется, без парашюта бы прыгнул и не разбился, любовь бы не дала. Но снова проклятое невезение. Не один я запал на девочку. Препод по тактико-специальной подготовке, майор с лисьей мордой и волчьими глазами, перешёл дорогу. Стал её по дорогим ресторанам водить, подарками задабривать. И не выдержала девчонка, польстилась на сладкую жизнь. Но я же упрямый, сразу не сдался. Пошёл с майором отношения выяснять. Разговор вышел не из приятных. Только субординация спасла старикана. Отделался оторванной пуговицей на кителе.
Скандал замяли, но для «Рязанки» происшествие вопиющее: курсант на старшего по званию руку поднял. Лейтенантские звёзды мне всё же дали, вот только в праве выбора места службы, которым пользуются все получившие диплом с отличием, было отказано. Отомстил злопамятный майор, в такую дыру распределение дали, что я надолго в уныние впал. Чернобыльская Зона отчуждения.
Помню, как начальник училища глаза от меня прятал, когда сообщал, что получена разнарядка отправить в Зону десять офицеров для пополнения подразделения военных сталкеров. Понимаю его, уважал меня, да только поделать ничего не мог, есть в управлении силы покруче него.
Не знаю про десять, а поехал я один.
Сроду не видел таких мрачных мест. На дворе май, а тут, словно поздняя осень. Всё серое, неприглядное. Небо будто мешковина дырявая с грязными ватными облаками. Трава какая-то потускневшая, словно все яркие краски с палитры стёрли. Да и люди неприветливые. Солдаты хмурые, офицеры неразговорчивые, ходят, словно прислушиваются к чему-то. Потом понял, гнетёт людей неизвестность. Отсюда страх и раздражительность. Дисциплина в полку хромала. Только прибыл в расположение, а уже увидел двух нетрезвых офицеров. Да и полковник, командир части, к которому прибыл на доклад, встретил меня со стаканом водки в руке.
Пока представлялся, он не сводил с меня тусклых водянистых глаз и не торопясь прихлёбывал водочку, словно чаёк попивал.
Заметив моё недоумение – усмехнулся.
– А ты как хотел, сынок? Радиация. Она тут везде, сука. – Снял фуражку и показал мне сверкающую лысину. – Видишь? За три года волосья потерял. А были кучерявые, как манда у баб. – Полковник заржал.
Я промолчал, и он недовольно нахмурился. Надел фуражку и почмокал губами:
– Значит, десантура. Это хорошо. Драться тут особо не с кем. Парашютов у нас тоже нет. А вот твоя выносливость пригодится. Слышал, вы там, как жуки скарабеи, таскаете на себе по тридцать кило снаряги. Бывает, учёные важное оборудование доставляют. Безмозглой солдатне не доверишь, самим приходится тащить, ибо, если чего повредишь – за всю жизнь не расплатишься.
– Я прибыл для прохождения спецпрограммы по специальности военный сталкер.
Полковник скривился и махнул рукой:
– Забудь. Этим военным сталкерам ты и будешь передавать оборудование. У меня людей и так кот наплакал. Вместо положенной тысячи даже трёхсот не наберётся. Как, по-твоему, похоже это на полк?
– Никак нет.
– То-то же, иди в каптёрку и получай обмундирование, рацию, оружие и прочую лабуду.
– Но, товарищ полковник…
– Слушай, как тебя? Колесников? Иди, лейтенант Колесников, и не беси меня. Здесь Зона. Это такое поганое место, что и в кошмарном сне не увидишь. Тут даже мертвецы гуляют и песни поют.
– Песни поют?
– Всё! Пошёл!
Полковник рывком допил водку и принялся копаться в ящике стола.
Я развернулся и вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Несколько минут в полной растерянности глазел на пластиковую табличку: Командир полка Грицевич М.К. Потом пошёл искать каптёрщика.
В полку меня сразу невзлюбили. Я не пил и не курил, а местные офицеры не отказывали себе ни в чём. Днём ходили мрачные, зато по ночам отрывались по полной. Я слышал взрывы хохота и женский визг. Не таким я представлял место службы. За высоченным забором постоянно слышались выстрелы и чьи-то вопли. Голова моя шла кругом, и я снова начал проклинать своё невезение. И оно не заставило себя ждать.
Во время первого патрулирования я наступил на неприметный холмик на земле. Под ногой что-то взорвалось, меня отшвырнуло в сторону, а ступня загорелась от невыносимой боли. Кончик моего берца оказался срезанным словно бензопилой.
Я лежал на земле, а разводящий, капитан Грицевич, фамилия, кстати, как у полкана, не иначе, родственник, смотрел на меня с усмешкой и говорил:
– Десантник, ты чего, слепой? «Ножницы» сразу видно, они же выделяются, как сопля на мундире.
– Какие ещё ножницы?!
– Аномалия такая. Повезло, что нога цела.
– Почему не предупредили?! – разозлился я.
– А я тебе в инструкторы не нанимался! – злобно скривился капитан. – Что? Побежишь теперь доносы писать?
Я не ответил. Нога страшно болела. Этот подлец ненавидел меня сильнее остальных. Слышал, как он говорил товарищам за моей спиной: «Этот хромой крендель – стукач. Специально, козла, прислали за нами следить».
Так я лишился большого и половины второго пальца на многострадальной левой ноге. Две недели пролежал в санчасти и был выписан, чтобы снова угодить в переделку.
На бывшем заводе «Агропром», по словам капитана Грицевича, произошла «крупная заварушка», мол, покрошили большое количество мутантов. Нам отводилась роль «чистильщиков». За кем подчищать, капитан меня проинформировать отказался: «Куда ты лезешь, лейтёха! Смотри за солдатнёй, чтобы не разбредались. И не беги вперёд батьки в пекло».
В этот раз мы шли в сопровождении проводника. Угрюмый старик говорил мало, а двигался медленно. Останавливался, предупреждающе поднимал руку, водил нас кругами и зигзагами, в результате мы потеряли почти четыре часа, хотя до НИИ Агропром, судя по карте, было не более часа.
Несколько раз видел странные природные явления. Завихрения в воздухе, плывущие над землёй огненные шары, колышущееся марево, бьющие из земли разряды молний…
Старик иной раз доставал из кармана плаща мелкие металлические предметы и бросал впереди себя. Сначала это показалось мне глупостью, пока один из брошенных болтов, не долетев до земли, вдруг резко скакнул в сторону. Сталкер удовлетворённо кивнул и повёл нас по широкой дуге.
Когда до НИИ оставалось всего метров пятьсот, навстречу вышла странная троица. Вроде люди, но походка шаткая, дёргающаяся. Одеты в лохмотья.
– Зомбаки! – заорал капитан Грицевич и, сдёрнув с плеча автомат, полоснул по бредущим существам. Солдаты тоже открыли огонь, превращая идущих в кровавый фарш.
Не стреляли только мы со стариком-сталкером. Он просто равнодушно стоял и смотрел. А я вертелся ужом и исходил потом, потому что боялся, что вижу расправу над настоящими людьми. И только подойдя поближе, понял, что убитые не люди. Точнее, уже давно не люди. На мой взгляд, они умерли недели две назад. Плоть успела почернеть, в глазницах копошились опарыши. Меня едва не стошнило.
Вот, значит, какая ты – Зона. Мир, наполненный абсурдом и книжными кошмарами.
А потом повсюду была кровь. Кровь и разбросанные повсюду куски мяса. Я шёл как в тумане, механически заставляя себя не наступить на зловонные внутренности и обугленные тела.
Грицевич, наоборот, развеселился:
– Ну «железнобрюхие» и накрошили. Похоже, сходняк мутантов захерачили. Гляньте, братцы, и зомбаки, и псевдопсы, и чёрные волчары, и туши колоссов, и башка храпуна. Эй, похоронная команда, ценные трофеи в мешки! Группа прикрытия по периметру «ёлочкой»! И внимательнее, могут остаться живые твари!
Он толкнул меня в бок:
– Повезло, десантура, кукловода замочили! Это сколько бабла теперь срубим! Сержант Каунас, бери пару парней и аккуратно кукловода в мешок! Башку его дырявую скотчем обвяжите, чтобы мозг в целости был!
Я со смешанным чувством брезгливости и жалости взглянул на тщедушного мёртвого старика, одетого в серый комбез. «Почему кукловод? Обычный старик, разве что чересчур лобастый». На сморщенном личике застыло досадливое удивление. Я отвернулся. Очень хотелось отойти подальше в сторону и проблеваться.
Завод на карте выглядел небольшим, около семи-восьми приземистых зданий. На деле показался огромным. Все эти железобетонные сооружения, соединённые между собой наземными и подземными коммуникациями, переходами, россыпями больших и малых ангаров… Тут можно застрять надолго.
Похоже, я один слонялся без работы. Привычные к таким «зачисткам» солдаты проворно оттаскивали мёртвые тела, упаковывали в пластиковые мешки. Сержанты, вооружившись КПК, что-то фиксировали. Грицевич, красный от возбуждения, громко командовал, матерился, хохотал без причины и визгливо выкрикивал:
– С когтями храпунов аккуратнее! Не кисть рубить, а лапищу по локоть! И всем повторяю: того, кто найдёт артефакт и попытается утаить – задушу своими руками! А мамаше отпишу, что погиб смертью храбрых на боевом задании!
Воняло на территории завода отвратно. Хотелось сбежать подальше от трупного запаха. «Куда бы притулиться?» Прямо передо мной находился чудом уцелевший лестничный пролёт. Десяток ступеней остались, а само здание из красного кирпича осыпалось пыльной горой. На верхней ступени валялась грязная картонная коробка. Но не она привлекла моё внимание. Рядом с ней лежал какой-то предмет. Маленький, не больше перепелиного яйца, но от него исходило непонятное голубоватое свечение. Заинтересовавшись, я начал подниматься по лестнице. Предмет оказался идеально круглым, но стоило мне нагнуться за ним, как из-под коробки вынырнула крошечная ручка, схватила шарик и снова скрылась. Я замер, не в силах поверить в увиденное. Я мог поклясться, что видел ручку новорождённого ребёнка. Кожица красновато-синюшная, с такой и рождаются дети. Затаив дыхание, приподнял коробку и ахнул от изумления. Это действительно был ребёнок.
Тёмные глазки смотрели на меня с испуганным ожиданием. Святящийся шарик кроха прижимала к груди, как дорогую игрушку. Я рассматривал голенького младенца и не мог определить, какого он пола, первичных половых признаков у него не имелось. Зато имелись небольшие щупальца вместо рта, они шевелились и вздрагивали. Я догадался, что передо мной мутант. Мы смотрели друг на друга долгую минуту. На его шее я заметил багровую полосу. Не след ли от пуповины? Наверняка у меня была такая же при рождении. Возможно, этот малыш тоже чудом выжил. Выжил, чтобы вскоре умереть. Мои нынешние товарищи точно не пощадят мальца.
«Не пощадят, если я не спрячу его. Жил же он какое-то время под этой коробкой. Мы уйдём, а его родичи вернутся и позаботятся о младенце».
Я начал опускать коробку, но опоздал. Позади раздался вопль Грицевича:
– Осторожно, Хромой! Назад!
И поскольку я продолжал стоять, капитан взбежал по лестнице и сдёрнул меня вниз:
– Сдурел?! Руку оттяпает! Это же спрут!
Ребенок встал на ножки и испуганно смотрел на нас. Ростом сантиметров сорок, не больше.
– Одна из самых опасных тварей Зоны, – рассмеялся капитан. – И неимоверно живучая. Спорим, всей обоймы не хватит, чтобы его замочить?
С этими словами Грицевич передвинул автомат за спину и вытащил из кобуры ПМ. Прицелился и выстрелил.
– Ты что?! – вскричал я, отталкивая его руку. Пуля вонзилась в бетон у ног малыша. Тот сделал обиженное личико и всхлипнул. Совсем как человеческий ребёнок.
– Ты чего, козёл?! – впал я ярость капитан. – Отвали, урод!
– Не смей, – прошипел я и шагнул к нему. – Не смей!
– Ах ты, спрутолюб фуев! – кулак Грицевича полетел мне в лицо. Но я уклонился и врезал ему в челюсть. Смачно врезал, аж зубы лязгнули.
Грицевич упал на пятую точку и заорал:
– Сержант Каунас! Разоружить козла! Арестовать!
Белобрысый верзила эстонец с ухмылкой потянул за ремень моего «калаша». Я не противился. Отдал и ПМ.
Капитан сплюнул на землю кровь, потрогал качающийся зуб и пообещал:
– Легко, сука, не отделаешься. Я такое не забываю.
Я промолчал, и капитан злобно сверкнул глазами:
– Смотри, мразь. – Он встал, держа пистолет в руке.
На этот раз я не успел среагировать. Пуля угодила малышу в живот. Он кубарем полетел вниз, оглашая округу громким воплем. А я утратил контроль над собой. Моя нога врезалась в пах капитану, и он без звука повалился на землю. На штанах расплылось большое тёмное пятно.
– Мочи лейтенанта! – крикнул сержант. На меня посыпались удары. Но я уже вошёл в боевой транс. Я бил их, как на учениях по «рукопашке», и лишь глубоко в подсознании командовал себе: «Не полный контакт! Не добивать!»
Всё же пару челюстей успел сломать, да и здоровый эстонец получил перелом лучевой кости. А потом словно в замедленной киносъёмке увидел, как молчаливый старик-сталкер швыряет мне в голову увесистую гайку. Вот только уклониться не получилось, на спине у меня висел какой-то солдатик. Так вдвоём мы и повалились наземь.
Пришёл в себя уже со связанными руками. Небо над головой потемнело, или это у меня в глазах было темно. Услышал недовольный голос старика:
– Зона гневается.
Помню меня волокли на импровизированных носилках. Но это было недолго. Заметив, что я пришёл в себя, Каунас заставил меня встать и идти. Видимо, рука у него болела, и он вымещал на мне злобу. Отвешивал пинки и плевал на спину. Но мне уже было всё равно. Я понял, что служба моя закончилась. Жалко только было малыша-мутанта.
А потом перелесок, по которому мы шли, огласился воем. Нас преследовали десятки каких-то не то собак, не то волков. Вокруг меня стреляли, швыряли гранаты, а я даже не смотрел по сторонам. Где-то впереди солдаты бросили на землю носилки с Грицевичем, но тот даже не застонал. Выходит, приложил я его крепко.
Ломая деревья, выскочил какой-то огромный монстр. И принялся всех топтать. Я стоял спокойно и не пытался бежать. Чудовище проскочило мимо. Каунас, заикаясь от страха, вызывал по рации подкрепление. Я смотрел на всё чужими глазами, как сторонний зритель в театре абсурда, которому совершенно не интересно представление. Молчаливый старик достал из-под плаща обрез винтовки и прицельно погасил оба глаза гиганта. Монстр завыл и закружился на месте. Начал принюхиваться. Но так никого и не вынюхал. Прилетели вертолёты и расстреляли зверя.
Уже на борту винтокрылой машины я улыбнулся от мысли, что не придётся шагать несколько часов по унылой Зоне и можно не беспокоиться о ловушках и аномалиях. Хотя, сгинуть в какой-нибудь «Луже» или радиоактивном болоте, возможно, было бы предпочтительнее. Полковник Грицевич не простит мне избиения племянника.
Я не ошибся. Полковник смотрел на меня глазами бешеной собаки. Разве что зубами не щёлкал. Но слюну пускал. И, поразительное дело, от него не пахло перегаром.
– Тебя не удивило, что мы с капитаном носим одну фамилию? Или не знаешь, что Михаил Грицевич мой родственник? – вкрадчиво спросил он меня.
– Знаю.
– А ты знаешь, ублюдок, что ты порвал ему мочевой пузырь? Врачи бьются за его жизнь.
– Теперь знаю.
– Ты плохо умрёшь, сынок.
Я молчал. А полкан распалялся всё больше:
– Трибунал! Пятнашку я тебе обещаю! Уедешь с этой Зоны на обычную зону. Только там тебе жизнь будет не в радость! Я договорюсь! Будут тебя иметь с утра и до утра! Захочешь удавиться – не дадут!
Я ушёл в сопровождении конвойных весь в полковничьих слюнях, ибо грозил он мне не менее получаса.
«Что ж. Я же говорил, что хронический неудачник. Всё по плану».
Пол на гауптвахте был сырой и холодный. Да и стены мокрые, вон, даже ручейки стекают. Это хорошо. Во рту пересохло. Я лизал влагу языком, словно пёс, и невесело усмехался. «А ты говорил, батюшка, что Господь возлюбил меня и помогает. Может, и помогает. Спасибо, что не бьют».
– Товарищ лейтенант, я вам хлеб принёс, – сквозь решётку просунулась худенькая рука.
Я пытался вспомнить фамилию молодого солдатика, но так и не вспомнил.
– А здорово вы им накостыляли, – восхищался он. – Как в кино. Бац, бац, и только отлетают. Долго тренировались?
– Пять лет, – улыбнулся я. – Пока учился в «Рязанке».
– Я тоже так хочу. Думал в десант попасть или в морскую пехоту, а меня сюда засунули…
– Если хочешь – добьёшься. Главное – хотеть. Человек сам творец своей судьбы.
– Страшно мне, – пожаловался солдат. – Каждый раз жду, что сгину в этих краях. Здесь жизнь человека ничего не стоит. А ещё радиация проклятая. У меня уже не стоит. Девятнадцать только, а не стоит, – караульный по бабьи всхлипнул. – Офицеры водку и красное вино пьют, а нам не дают. А как без ханки радиацию выведешь?
– Ничего, – подбодрил я его. – На гражданке импотенцию лечат. Пропьёшь препараты и будешь девок любить за милую душу.
Похоже, в моих словах не было нужной уверенности, солдатик снова зашмыгал носом.
Я доел хлеб, выпил остывшего чая из эмалированной кружки и протянул тару охраннику.
– Слушай… как тебя?
– Рядовой Иван Савушкин.
– Вань, а чего гауптвахта так плохо охраняется? Сколько караульных?
– Так это… я один. Сейчас тут пусто. Только вы.
– И никто не сбегал?
– Нет. А куда тут побежишь? Вокруг проклятая Зона. Такие ужасы про неё рассказывают. Да вы сами видели, когда на «чистку» ходили.
Я вспомнил детёныша спрута и вздохнул.
– Того мелкого с щупальцами на мордочке тоже на базу в мешке принесли?
– Какой там! Они же живучие! Он как упал с лестницы, так и побежал, как крыса. В него стреляли. Только не попали. Вы, товарищ лейтенант, жуткого монстра спасли. Вырастет из этого недомерка двухметровый гад и будет людям кровь пускать. Не одну жизнь отберёт. Грех на вас большой…
– Грех, говоришь, – улыбнулся я. – Наверное. Только не мог я поступить иначе. Понимаешь меня, Савушкин?
Солдат захлопал глазами, а я подошёл к решётке и сказал:
– Хочу грех этот искупить. Прогуляюсь в Зону. Посмотрю на местную фауну. Жизнь за жизнь, понимаешь?
– А чего на неё глядеть? Страх и ужас там. Нормальным людям делать нечего. Да и как вы пойдёте, если арестованы?
– Ты меня выпустишь…
– Неее, – затряс он лопоухой башкой. – Меня под трибунал.
– Не бойся, – увещевал я его, не сводя глаз со связки ключей у него на ремне. – Откроешь дверцу, и я пойду. Ничего тебе не сделают.
– Это почему?
– Скажешь, что я на тебя напал.
– Чего? – выпучил он глаза. – Это как?
– Вот так!
Я схватил его за шею и крепко приложил лбом о решётку. Подхватил под руки и медленно опустил на пол. Потом забрал ключи и отпер свою темницу. Солдата затащил внутрь. На лбу рядового красовалась большая кровоточащая шишка. «Ничего, Ваня, поругают тебя. Даже, может, самого на губу отправят, но под трибунал точно не отдадут. А мне тут высиживать нет смысла. Либо на обычной зоне до смерти кукарекать, либо тут ласты склеить быстро, хоть и болезненно. Выбираю второе».
Запер камеру, прихватил «калаш» и подсумок с магазинами и направился к выходу. Повезло. Ночь на дворе. Офицеры уже угомонились, хохота и бабьего визга не слышно. Шёл и вспоминал рассказы бывших товарищей, что ночью в Зоне никому не выжить. Что же, значит, и мне жить хватит…
Проход в зону охранялся двумя солдатами. Оба храпели без зазрения совести. На мешках с песком застыл пулемет, устремлённый хищным носом в ночную мглу. Я аж разозлился от такой расхлябанности. А если на часть нападут? Всех же вырежут до единого. Где дежурный офицер? Почему не включены прожекторы? На пять рядов колючки надеются? Так тот гигант пройдёт через неё, как сквозь паутину.
Было желание растолкать служивых и надавать по мордасам. С трудом сдержался. Хотелось обернуться и дать очередь поверх дурных голов. Только они в ответ из пулемёта долбанут.
Прохода через колючку не нашёл, пришлось воспользоваться штык-ножом и перекусить.
Шёл я, наверное, около часа. Темно хоть глаза выколи. Сейчас наступлю на какую-нибудь гадость и до свидания, Серёжа Колесников. Вокруг лес, а в нём полно пугающих звуков. Кто-то рычит, кто-то стонет. Вдалеке застрочил автомат. Потом что-то взорвалось. Не спит Зона.
А я ещё жив. Как же моё вечное невезение? Уснуло, родимое.
Так и шёл, пока за спиной кто-то не скомандовал:
– Стой!
Застыл на месте, головой кручу. Никого не видно.
– Пять шагов направо, – командует неизвестный.
– Кто здесь? – спрашиваю. Молчание в ответ. Постоял, и как просили – пять шагов направо сделал. Прислушался. Минут пять стоял. Невидимка так и не появился. Показалось? Или Зона чудит?
Пожал плечами и пошёл дальше. Вижу, огонёк впереди между деревьев мерцает. Пригляделся. Похоже на костёр. Костёр – значит, человек. Звери пока не научились костры разжигать.
Так и есть: костёр. Сидит кто-то в капюшоне, веточки в огонь подбрасывает.
Чтобы не напугать человека и не нарваться на пулю, громко кашлянул и сказал:
– Здравствуйте! Можно возле вашего костра погреться?
Сидящий поднял голову и рукой меня поманил.
Обрадованный, подошёл ближе. Гляжу, старикашка в длинном брезентовом плаще, тощий, скуластый, весь в морщинах, только глаза светятся, как у молодого.
– Садись, служивый. Расскажи, откуда и куда?
– Заблудился. В часть иду.
– Часть у тебя за спиной. Недалече.
– Ага, – киваю, присаживаясь на пенёк, напротив старика. – А вы как тут оказались, дедушка?
– Живу тут. Вот собрался мясца погрызть, – старик улыбнулся, показав белые здоровые зубы. Только великоваты они мне показались. Или это обман зрения? Воздух горячий, что от костра, видимость искажает.
– Я бы тоже не отказался поесть. Целый день голодный.
– А где же твой мешок с припасами?
– Нет мешка, – развёл я руками. – Только оружие. Готов сменять автоматный магазин на кусочек жареного мяса. Если вы не против. Только где же мясо? Не вижу. – Я посмотрел на освещённое пространство вокруг старика. Ничего не увидел. Где же его автомат или винтовка? Может, под плащом прячет?
– Мясо передо мной сидит, – засмеялся старик.
Нет, не обман. Действительно здоровенные у хрыча зубы.
– Это вы о чём, дедушка?
– О тебе, милок. Молоденький, нежный. Тебя надолго хватит.
«Сумасшедший дед», – подумал я, но страх змеёй пополз между лопатками.
– Так вы каннибал, милейший? – как можно беззаботнее сказал я и передвинул автомат со спины на живот. Дуло калаша смотрело в лоб улыбающегося деда.
Тот как будто даже не заметил. По-прежнему улыбался и сверкал на меня голубыми лучистыми глазами.
– Молоденький, нежный, – повторил он и добавил: – Хрящики так и похрустывают. А кровушка горячая и сладкая….