Прогулка четвёртая из цикла «Счастье в Чащобах», в которой Мила задала самый опасный вопрос в мире, а я попытался на него ответить, не наделав глупостей
— Бриль, а за что ты меня любишь?
Мы сидели на крыльце. Вечер был тёплый, почти летний, хотя по всем приметам давно должна была наступить осень. Мила грела руки о кружку с чаем и смотрела на меня с таким выражением, будто спрашивала что-то совсем простое. Например, не хочет ли я ещё варенья.
Я замер. В голове пронеслось всё, чему меня учили старые мерилианские мудрецы, опыт всех путешествий и даже подсказки от дарегионов, которые вообще никогда не отвечают на вопросы прямо.
— Ты серьёзно? — спросил я, чтобы выиграть время.
— Абсолютно, — кивнула она. — Мне правда интересно.
Я вздохнул. Отступать было некуда.
— Понимаешь, — начал я осторожно, — если я сейчас начну перечислять: «Я люблю тебя за твои глаза, за твою улыбку, за то, как ты смеёшься», — это будет правда. Но это будет не вся правда.
— А какая — вся?
— Вся, — я почесал затылок, — заключается в том, что я люблю тебя не за что-то. А просто — тебя. Понимаешь? Если бы я любил тебя за глаза, что бы случилось, если бы глаза вдруг изменились? Глупость, конечно, но я к тому, что любовь не состоит из списка достоинств.
Мила задумалась. Потом улыбнулась:
— То есть ты не можешь объяснить?
— Могу, — возразил я. — Но объяснение будет длинным и, возможно, немного странным.
— Я никуда не спешу, — сказала она и пододвинулась ближе.
Я набрал воздуха в грудь и начал:
— Я люблю тебя за то, как ты просыпаешься по утрам. За то, что в твоём доме всегда пахнет мёдом, даже когда мёда нет. За то, что ты не смеёшься над моими старыми коленями, которые хрустят громче, чем ветки в лесу. За то, что ты собираешь росинки и называешь их памятью об утре — я до сих пор считаю это самым мудрым, что слышал. За то, что ты не пытаешься меня переделать, хотя я, наверное, не самый удобный в быту.
— Это точно, — вставила Мила.
— Не перебивай, я ещё не закончил. Я люблю тебя за то, что ты умеешь молчать. За то, что ты не требуешь от меня постоянных подвигов и чудес. За то, что ты рядом, даже когда я просто сижу и смотрю в одну точку. За то, что ты варишь этот дурацкий чай с мятой, от которого у меня потом живот болит, но я всё равно пью, потому что это твой чай.
Я перевёл дух.
— И ещё за то, что ты задала этот вопрос. Потому что теперь я сам понял, как много всего внутри. Раньше я думал, что мои карманы полны сокровищами. А оказалось, что главное сокровище — это ты. И его нельзя положить в карман. Оно просто есть. И греет.
Мила молчала долго. Так долго, что я начал бояться — сказал какую-то глупость. Потом она вдруг уткнулась носом мне в плечо и тихо сказала:
— Знаешь, я ведь тоже не смогу ответить на этот вопрос. Не потому что не знаю, а потому что всего слишком много. Ты слишком большой, Бриль. В хорошем смысле.
— В смысле — толстый? — пошутил я.
— В смысле — объёмный, — засмеялась она. — В тебя много помещается. Целый мир. И я там тоже где-то есть.
— Там твоё самое тёплое место, — сказал я.
Мы сидели на крыльце, смотрели на звёзды и молчали. И в этом молчании было столько ответов, сколько не вместила бы ни одна книга.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. Сегодня Мила положила мне в карман записку. Маленькую, свёрнутую в трубочку. Там написано: «Я тебя тоже. Просто так. Без причин». Я перечитывал её раз десять, пока шёл домой. Потом спохватился, что чуть не забыл дорогу. Теперь эта записка лежит в самом надёжном кармане, рядом с тем самым засушенным клевером. И если меня спросят, за что я люблю Милу, я, наверное, просто покажу на неё. Потому что иногда ответ не в словах, а в том, как человек умеет их не говорить.