Жили-были Василий и Алена.
Они познакомились, когда обоим было уже за тридцать, и у Алены за плечами был неудачный первый брак и пятилетняя дочка Катенька. Василий полюбил в эту девчушку как дочку фактически сразу: стояла она в прихожей чужой квартиры, теребила край платьица и смотрела на него большими настороженными глазами.
— А ты кто? — спросила Катенька.
— Я? — Василий присел на корточки. — Я, Катенька, буду теперь твой папа. Если ты, конечно, не против.
Она подумала серьезно, как взрослая, и кивнула:
— Не против. А ты сказки умеешь рассказывать?
— Умею.
— А на ручках носить?
— Сколько угодно.
— Тогда ладно, — согласилась Катенька и улыбнулась впервые за весь вечер.
Алена стояла в дверях и плакала от счастья, тихо, чтобы не заметили.
С тех пор Василий никогда не называл Катеньку падчерицей. Для нее он был папой, а для него — доченькой, родной кровиночкой, хоть и без общей капли крови. Он водил ее в садик, потом в школу, собирал портфель, делал с ней уроки, лечил разбитые коленки и вытирал слезы от первой несчастной любви в девятом классе.
— Папа, мне кажется, я никогда не полюблю, жизнь кончена, — рыдала Катенька, уткнувшись ему в плечо.
— Полюбишь, доченька. А этот... ну, глупый он, вот увидишь. Ты у меня красавица, умница, настоящее сокровище.
Алена смотрела на них и улыбалась. Иногда ей казалось, что жизнь дала ей второй шанс, и она его не упустила.
Вместе они прожили почти двадцать лет. Катенька выросла, вышла замуж, родила дочку, тянули ипотеку, копили на квартиру, потом на дом. Квартиру купили в ипотеку, выплатили досрочно. А когда встал вопрос о доме, Алена сказала:
— Вася, а давай на Катю оформим? Чтобы уже сразу ей, без лишних переписываний потом.
Василий тогда удивился:
— Зачем? Мы строим, мы вкладываем, нам и владеть.
— Ну, ты подумай, — Алена положила голову ему на плечо. — Нам с тобой уже за пятьдесят. А Катенька молодая. Вдруг с нами что случится? Ей же потом по наследству вступать, налоги платить, бегать по инстанциям, а так - сразу ее.
— А если у них с мужем что не заладится? — нахмурился Василий. — Если развод? Тогда дом его половина?
— Ну что ты такое говоришь, — Алена даже отодвинулась. — У них любовь, девочка растет, не выдумывай.
Василий тогда согласился: нехотя, скрепя сердце, но согласился, потому что Алене верил, Катеньку любил.
Дом строили долго и тяжело. Василий вкладывал не только деньги, но и душу. Он сам выбирал проект, сам ездил за материалами, сам договаривался с бригадой, а когда рабочих не хватало, брал в руки инструмент и делал сам. Руки у Василия были золотые — это Алена всегда говорила
— Вась, ты бы отдохнул, — вздыхала она, глядя, как он приходит с участка почерневший от усталости.
— Успею отдохнуть, — отмахивался он. — Вот достроим, тогда и отдохну.
Достроили, дом получился — загляденье: светлый, просторный, с большой верандой и уютным двориком. Василий ходил по комнатам и улыбался:
— Здесь Катенька с внучкой будут жить, а здесь мы с тобой, Аленка. А здесь гостиная, будем праздники отмечать: Новый год, Пасху, дни рождения...
Алена смотрела на него и улыбалась в ответ.
— А здесь, — показала она на веранду, — будем чай пить по вечерам.
— Будем, — кивнул Василий. — Обязательно будем.
Но дом достроили, а чай на веранде так и не попили.
Сначала была суета с переездом, потом с обустройством. А потом Василий вдруг замер посреди гостиной с рулоном обоев в руках и сказал:
— Алена, я, наверное, дальше стены тут отделывать не буду.
— Это почему? — Алена выглянула из кухни. — Вась, ты чего?
— Того. — Он бросил обои на пол, сел на табуретку. — Я тут подумал: дом-то на Катьку записан. Я вкладываю, вкалываю, а это всё ей принадлежит. Нет, я Катьку люблю, ты знаешь. Но... ну не по-людски это. А случись что? Вдруг она захочет продать? А я тут стены красил, душу вкладывал — и на улицу?
Алена подошла, села рядом, погладила по руке:
— Вась, ну что ты выдумываешь? Всё же хорошо. Катя - девочка хорошая, она никогда...
— Алена, я не про «никогда», а про «вдруг». Я старый уже, мне нужна уверенность. Мне кажется, надо всё по-честному сделать: либо дом нам принадлежит, либо я вкладываться дальше не буду. Пусть тогда Катя сама достраивает.
Алена вздохнула:
— Глупый ты. Ну ладно, поговорю я с ней.
— Поговори.
Разговор у Алены с дочерью вышел тяжелым.
— Мама, ну ты чего? — Катя отложила телефон. — Мы же договаривались, я же не против, чтобы вы жили, вообще не претендую на дом, пока.
— Катенька, он просто переживает, столько сил в этот дом вложил. Руки у него золотые, ты же знаешь. Ему нужно чувствовать, что это его. Ну, перепиши обратно, а? Чтоб я спокойна была. А там, после нас, всё равно тебе достанется.
Катя молчала, теребила край футболки.
— Мама, тогда дом вообще чужой будет? Я не про сейчас, я в принципе...
— Катя, ты замужем, у тебя дочка растет. Нам с Василием уже за пятьдесят. Думаешь, мы вечные? А ему спокойнее будет.
Катя смотрела в окно, кусала губы, потом кивнула:
— Ладно, мама, ради тебя.
Через неделю они втроем пошли к нотариусу.
Катя подписывала бумаги быстро, не глядя. Василий сидел в коридоре, мял в руках кепку и о своей доченьке, которая сейчас отдавала ему дом обратно.
— Катюша, ты не думай,— начал он. — Я это не потому, что не доверяю. Просто...
— Папа, всё нормально. — Катя улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. — Я понимаю, правда, мама объяснила.
— Спасибо, доченька.
Она пожала плечами:
— Мы же семья.
Нотариус подвинул бумаги:
— Распишитесь здесь и здесь. Катя, вы подтверждаете, что дарите, а Василий, что принимаете в дар...
Василий расписался, выдохнул. Дом теперь его.
Алена обняла дочь:
— Умница ты моя. Я знала, что ты поймешь.
— Мама, я всё понимаю, — тихо ответила Катя. — Может и зря понимаю.
Вечером они вдвоем, Алена и Василий, сидели на той самой веранде, пили чай с мятой и смотрели, как садится солнце.
— Ну вот, — сказала Алена, поднимая кружку. — А ты боялся. Всё по-честному. И дом теперь твой, и мы все вместе. Что ещё для счастья надо?
— Ничего, Аленушка, спасибо тебе.
Алена умерла внезапно, никто не ждал, не готовился. Обычный вторник, обычный день. Алена пошла в магазин, вернулась, пожаловалась на головную боль, прилегла на диван — и все.
Василий не мог поверить. Два дня он просто сидел в кресле и смотрел в одну точку. Катенька приехала на третий день, привезла внучку, пыталась растормошить:
— Папа, ну, папа, ты поешь, пожалуйста. Ирочка, внучка твоя, плачет, тебя зовет.
Внучка действительно звала. Василий слышал ее сквозь вату, которой был обложен его мозг, но встать не мог, ноги не слушались.
— Папа, — Катенька села рядом, взяла его за руку. — Папочка, я тебя очень прошу, ты нужен нам, ты у нас один остался.
Василий поднял на нее глаза — мутные, пустые — и сказал хрипло:
— Я без нее не могу, Катюша. Как я без нее?
— Мы вместе, папа. Я тебя не брошу.
Катенька обняла его, и Василий впервые за три дня заплакал. Тяжело, навзрыд, как ребенок.
После похорон Катенька осталась с ним на неделю: готовила, убирала, разговаривала. Внучка бегала по квартире, играла, смеялась — и это возвращало Василия к жизни. Он начал понемногу есть, потом выходить во двор.
— Спасибо тебе, доченька, — сказал он однажды вечером. — Ты меня спасла.
— Ты же мой папа, — просто ответила Катенька. — Мы же семья.
Прошел месяц. Потом другой. Жизнь потихоньку налаживалась, хотя Василий все еще просыпался по ночам и тянулся рукой к пустой половине кровати.
Катя приезжала часто — сначала каждый день, потом через день, потом раз в неделю. У неё была работа, семья, дочка, он понимал, не обижался.
Но когда она приезжала, говорила теперь не о маме, не о прошлом, а о будущем.
— Папа, ты прости, что я к тебе с этим лезу, — начала она как-то вечером, налив ему чаю. — Но дела есть дела, надо решать.
— Чего решать, Катюша? — Василий смотрел в окно. Ему ничего не хотелось решать.
— Наследство, папа. Та же квартира мамина, целиком. Ты в наследство не вступай, пусть она мне отойдет.
Василий пожал плечами:
— Ну и что? Вступай в наследство, раз надо.
— Я одна не могу, папа, ты тоже наследник, тебе по закону половина полагается, супружеская доля. Ты откажись от супружеской доли и от квартиры, как от наследства, да и все. Я тебя не бошу, буду всегда рядом я же твоя дочка. Василий кивнул:
— Хорошо, подпишу, схожу к нотариусу.
Василий сходил через три дня, написал отказ от наследства в пользу Кати и от супружеской доли. Алена всегда говорила: Катя у нас деловая, грамотная, ей можно доверять.
— Спасибо, папуля, — Катя обняла отца. — И ещё, я тут подумала про дом.
— Про какой дом?
— Ну, про наш.
Василий нахмурился.
— А что с ним?
— Папа, он же на тебя оформлен. Мы с мамой тогда, помнишь, переписали. А теперь... — Катя замялась, подбирая слова. — Папа, ты меня прости, но я всё думаю: правильно ли это? Ты там один, тебе тяжело, а дом большой, уход нужен. У меня муж, мы бы там... ну, если что, ремонт делали, жили, содержали и тебе бы помогали.
Василий поднял на неё глаза:
— Ты хочешь, чтобы я тебе дом отдал?
— Да, так будет правильно: мы будем там делать ремонт, поддерживать его. Для тебя ничего не поменяется, как ты жил, так и будешь жить, а мы будем за тобой за это ухаживать. И я тебе денег частично дам, для того, чтобы тебе было легче жить. Дом стоит приличных денег, я тебе его оплачу. А после подписания дарения отдам 500 тысяч рублей, а остальное частями.
— А я не хозяин?
— Папа, ты хозяин, конечно, но тебе сейчас не до дома, я вижу, ты сам не свой. Ты просто живи и не думай ни о чём, я всё возьму на себя.