Звон металла в предновогодней тишине
Этот звон, резкий и оглушительный, словно внезапный выстрел в гулкой тишине хирургического отделения, на одно бесконечное мгновение перекрыл даже жизнерадостный бой курантов. Звук праздника доносился из старенького, еще советского радиоприемника, заботливо забытого кем-то на широком подоконнике ординаторской. Металлический лоток, пущенный уверенной, не знающей сомнений рукой Анны, с оглушительным грохотом врезался в светлый кафельный пол. Он разбросал вокруг себя стерильные зажимы, пинцеты и блестящие инструменты, которые разлетелись во все стороны, словно сверкающая шрапнель.
В этой внезапно образовавшейся звенящей пустоте замерло абсолютно все. Остановилось размеренное дыхание пожилого анестезиолога, привыкшего к любым нештатным ситуациям. Затихли тихие, полные невыносимой тоски всхлипы десятилетнего Миши, лежащего на холодном операционном столе в полузабытьи. И даже, казалось, само время, которое еще секунду назад неумолимо отсчитывало последние минуты уходящего года, вдруг споткнулось и замерло на месте.
Профессор Золотарев, признанное светило областной медицины, человек, чье имя произносили с придыханием на всех профильных конференциях, застыл с занесенной рукой. В этой холеной руке с идеальным маникюром он только что держал тяжелый электрический инструмент для радикального удаления конечности. Его лицо, обычно выражающее лишь скучающее высокомерие и легкое презрение к окружающим, медленно, пятно за пятном, наливалось пунцовой краской неконтролируемой ярости.
Он с трудом перевел взгляд с пола, где теперь сиротливо валялся выбитый из его рук дорогостоящий аппарат, на Анну Волкову. Своего ординатора. Ту самую серую мышь в безразмерном хирургическом костюме, которая последние полгода безропотно заполняла за него электронные истории болезни, бегала за кофе на первый этаж и никогда не поднимала глаз. А теперь эта женщина стояла прямо перед ним. Она расставила ноги на ширину плеч, приняв удивительно устойчивую, почти боевую стойку. В ее глазах, обычно скрытых за стеклами очков, сейчас плескалась такая ледяная, непроглядная тьма, что блестящему профессору внезапно стало очень холодно даже в душной, перегретой лампами операционной.
Выбор между врачебным долгом и теплым океаном
Всего двадцать минут назад этот зимний вечер казался профессору Золотареву невероятно предсказуемым и приятным. Он был похож на бокал дорогого выдержанного напитка, который ждет своего часа. В его просторном личном кабинете, где пахло дорогим парфюмом и натуральной кожей, уже стоял собранный чемодан премиального бренда. Электронный билет до солнечного Пхукета приятно грел внутренний карман дизайнерского пиджака, аккуратно висящего на спинке кресла. Элитное такси до международного аэропорта было заказано ровно на одиннадцать часов вечера, чтобы прибыть к стойке регистрации без суеты.
Профессор планировал встретить долгожданный Новый год в роскошном кресле бизнес-класса, попивая прохладные напитки. Он мечтал оказаться как можно дальше от этой серой слякоти за окном, от бесконечных проблем оптимизации здравоохранения и, самое главное, от жалоб пациентов, которые, как назло, решили получать тяжелые травмы именно в канун его законного отпуска.
Когда дежурная бригада скорой помощи привезла бледного мальчика с тяжелейшим повреждением голени — на ребенка со ската старого гаража рухнула огромная, неподъемная ледяная глыба, — Золотарев лишь брезгливо поморщился. Он бросил раздраженный взгляд на свои швейцарские часы, стоимость которых равнялась годовому бюджету этого отделения. Снимок, сделанный в экстренном порядке, он посмотрел по диагонали, даже не удосужившись вынуть его из плотного серого конверта полностью. Картина для его наметанного глаза была ясна и не предвещала ничего хорошего.
Обширное повреждение мягких тканей, сложнейший оскольчатый перелом большеберцовой кости, огромный риск развития необратимых последствий из-за длительного сдавливания. Возиться с кропотливым восстановлением мельчайших сосудов, ювелирно сшивать нервные окончания толщиной с волосок, собирать раздробленную кость по крошечным фрагментам — это означало шесть, а то и все восемь часов изнурительной работы под хирургическим микроскопом. Это безоговорочно означало опоздать на свой рейс, безвозвратно потерять колоссальные деньги за элитную путевку и встретить главный праздник года в закрытом помещении с перепачканными руками, слушая писк мониторов вместо шума океанского прибоя.
Выбор для доктора Золотарева был очевиден. Он принял решение с той же легкостью, с какой люди щелкают пальцами, подзывая официанта. Радикальное удаление на уровне верхней трети голени. Быстро, надежно, согласно старым проверенным протоколам. Никаких рисков для жизни юного пациента. И, что самое важное для светила медицины, абсолютно никаких рисков для его долгожданного отпуска на островах.
— Готовьте набор для ампутации, — небрежно бросил он операционной сестре, едва сдерживая зевок и привычным жестом поправляя маску на лице. — Там сплошное месиво, спасать объективно нечего. Сформируем аккуратную культю, подготовим к протезированию в будущем, и через час все будут дома резать салаты.
Пульс под обломками надежды
Никто в бригаде не посмел возразить. Авторитет профессора Золотарева в стенах этой больницы был непререкаем, он давил на подчиненных, как суровая гравитация. Опытные медсестры мгновенно забегали по залу, готовя необходимый тяжелый инструмент. Анестезиолог, тяжело вздохнув, начал вводить дополнительные препараты, погружая ребенка в более глубокий сон. А в холодном коридоре сидела мать Миши, которую вежливо, но настойчиво вытолкали за двери. Ей было так невыносимо страшно и так беспросветно безнадежно, что этот звук ее беззвучного отчаяния, казалось, пробивался даже сквозь толстые звукоизолирующие стены операционного блока.
Только ординатор Анна Волкова не сдвинулась с места. Эта молчаливая тридцатилетняя женщина с неизменно тяжелым, изучающим взглядом и слегка прихрамывающей, странной походкой, осталась стоять у стены. Дождавшись, пока профессор отвернется к раковине, чтобы тщательно вымыть руки перед вмешательством, она подошла к операционному столу. Игнорируя недовольное сопение сестер, Анна осторожно положила свои пальцы на бледную, сильно отекшую стопу маленького пациента.
Ее руки, с сухой кожей и очень коротко остриженными ногтями, совершенно не походили на ухоженные руки обычного городского врача. Эти пальцы двигались неспешно, невероятно сосредоточенно. Они ощупывали поврежденную плоть с той же предельной концентрацией, с какой опытный сапер ощупывает сложный механизм в кромешной темноте. Она искала крошечную искру жизни там, где другие специалисты уже поспешили поставить жирный крест.
И она нашла ее. Слабую. Нитевидную. Почти призрачную, едва уловимую подушечками пальцев, но все же несомненную пульсацию на тыльной артерии стопы. Жизненная влага с невероятным упорством пробивалась сквозь завалы поврежденных тканей, отчаянно, из последних сил пытаясь напитать ту самую ногу, которую блестящий профессор уже приговорил к утилизации ради своего комфорта.
В голове Анны в одно мгновение яркой вспышкой пронеслась картина трехлетней давности. Холодная палатка госпиталя, промозглый ветер, едкий запах гари, смешанный с ароматом дешевой солярки от генератора. И точно такой же мальчишка на брезентовых носилках. Тогда у них не было ни современных мощных микроскопов, ни нормального бестеневого света, ни бригады ассистентов. Были только тусклые налобные фонарики на батарейках и абсолютно дикое, нечеловеческое желание вырвать чужую жизнь из цепких лап небытия. И они тогда справились. Они спасли ту ногу, бережно собрали ее на металлические спицы, сшили тончайшие сосуды буквально на коленке, под аккомпанемент отдаленных взрывов.
А здесь... Здесь, в сверкающей чистотой операционной, оснащенной передовым оборудованием по последнему слову мировой техники, сытый и невероятно довольный своей идеальной жизнью профессор собирался сделать маленького мальчика инвалидом навсегда. И не по медицинским показаниям, а просто потому, что ему не терпелось пить тропические коктейли на белоснежном пляже.
Эта чудовищная в своей простоте мысль ударила Анну прямо в солнечное сплетение, мгновенно выбивая весь воздух из легких. Где-то глубоко внутри нее начала подниматься горячая, удушливая волна древнего гнева. Того самого, особого, кристально чистого гнева, который когда-то помогал ей не сойти с ума, когда она сутками, без сна и еды, стояла у операционного стола в полевых условиях. Она слишком хорошо знала этот пустой, равнодушный взгляд Золотарева. Взгляд человека, для которого живые, страдающие люди давно превратились в досадные, раздражающие помехи на пути к личному благополучию.
— Пульсация сохранена, — неожиданно громко и отчетливо сказала Анна, не отрывая своей руки от стопы ребенка. Ее голос прозвучал слегка хрипло из-за пересохшего горла, но абсолютно твердо, без единой ноты сомнения. — Тыльная артерия проходима. Чувствительность в пальцах присутствует, пациент рефлекторно дернул мизинцем при пальпации. Это не необратимый процесс. Ногу можно и нужно спасти. Требуется срочный остеосинтез и наложение сосудистого шва. Я готова ассистировать.
Столкновение двух миров
Золотарев, который в этот момент с помощью сестры уже надевал хрустящий стерильный халат, замер на полуслове и медленно, словно не веря своим ушам, повернулся к ней. В его холеных чертах читалось совершенно искреннее, неподдельное изумление, густо смешанное с брезгливостью. Он смотрел на нее так, словно с ним внезапно заговорила тумбочка для медикаментов.
— Волкова, ты бредишь вслух? — тихо, но угрожающе процедил он сквозь плотно сжатые зубы, надвигаясь на нее. — У тебя галлюцинации от переутомления? Там критические повреждения. Через два часа начнется сильнейшая интоксикация всего организма. Почки откажут, и мы получим самый худший исход из возможных. Ты хочешь взять на себя уголовную ответственность за потерю пациента? Отойди от стерильного стола немедленно и не смей мешать работать настоящим профессионалам. У меня посадка на рейс через три часа, и я не собираюсь играть в телевизионного героя ради твоих воспаленных фантазий.
Он резко отвернулся от нее, сделал решительный шаг к хирургическому столу и повелительно протянул руку к замершей в ужасе медсестре.
— Инструмент, живо! — рявкнул он.
Именно в этот крошечный отрезок времени Анна окончательно поняла, что любые слова здесь бессильны. Перед ней в этой ярко освещенной комнате стоял не старший коллега, не врач, дававший клятву, а самый настоящий враг. Причем враг куда более опасный и коварный, чем те, с которыми она сталкивалась раньше. Потому что этот человек был надежно защищен толстой броней из дипломов, научных званий, связей в министерстве и белоснежного халата.
Она видела, как молоденькая медсестра, мелко дрожа от животного страха перед гневом начальства, покорно вкладывает тяжелый аппарат в уверенную руку профессора. Она видела, как Золотарев, даже не удосужившись взглянуть на поврежденную конечность повторно, цинично заносит инструмент, холодно прицеливаясь чуть ниже коленного сустава.
Время вокруг них сжалось в тугую, звенящую пружину. Анна четко осознавала: если она именно сейчас промолчит, если трусливо отступит в тень, как делала это последние полгода, то через одну минуту этот спящий мальчик Миша станет инвалидом на всю свою долгую жизнь. Он больше никогда не побежит во дворе за футбольным мячом, не проедет с ветром на велосипеде, не станцует на школьном выпускном. Он будет просыпаться по ночам от жутких фантомных болей и всем сердцем ненавидеть этот праздник до конца своих дней.
Анна сделала один короткий шаг вперед. Это было резкое, идеально выверенное, почти хищное движение. Так двигается не уставший больничный ординатор, а боец, прошедший суровую школу выживания. Ее ладонь, жесткая и стремительная, как камень, обрушилась на запястье профессора с хирургической точностью. В ту же секунду ее вторая рука резким взмахом смахнула инструментальный лоток со столика, создавая тот самый грохот, который сломал ход времени и остановил непоправимое.
— Ты совсем спятила?! — взвизгнул Золотарев, мгновенно теряя весь свой аристократический лоск. Он инстинктивно схватился за ушибленную руку, глядя на Анну выпученными от шока и боли глазами. — Ты что творишь, ненормальная? Я тебя под суд отдам! Я тебя в клинику для душевнобольных запру на всю жизнь! Ты хоть понимаешь, что ты наделала?! Вон из моей операционной немедленно! Охрана! Сюда!
Он брызгал слюной, его ухоженное лицо некрасиво перекосило от бессильной злобы, но при этом он инстинктивно пятился назад, явно боясь подойти к этой странной женщине ближе. Анна неподвижно стояла между ним и операционным столом, закрывая собой спящего ребенка, словно надежный живой щит. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Ее руки оставались абсолютно спокойными, дыхание было ровным и глубоким.
Она прекрасно знала, что только что перешагнула ту невидимую черту, за которой уже не будет возврата к прежней жизни. Ее многообещающая карьера, с трудом полученное место в ординатуре, надежда на тихую, спокойную жизнь в мирном городе — все это с треском рухнуло в одно мгновение, разбившись вдребезги вместе с лотком на кафельном полу. Но тихий, упрямый пульс под ее чуткими пальцами все еще продолжал биться, и в эту секунду это было единственное во всей Вселенной, что имело для нее настоящее значение.
Анна медленно подняла голову и посмотрела прямо в расширенные зрачки профессора. В этот тяжелый, немигающий взгляд она вложила всю неподъемную тяжесть пережитого ею ада, о котором этот лощеный кабинетный чиновник от медицины не имел ни малейшего, даже отдаленного представления.
— Если вы, господин профессор, — очень тихо, но с такой леденящей сталью в голосе, что ее отчетливо услышали все присутствующие, произнесла Анна, — лишите живого ребенка ноги исключительно ради своего ровного тайского загара, я вам лично сломаю обе руки прямо на этом месте. И уж поверьте моему опыту, я в совершенстве знаю, как это делается. Либо мы сейчас вместе моем руки и филигранно шьем сосуды, либо вы отсюда выйдете с очень серьезными травмами. Выбор за вами.
Золотарев испуганно отшатнулся, больно наткнувшись спиной на стеклянный шкаф с сильнодействующими медикаментами. Он, кажется, впервые в своей идеально выстроенной жизни столкнулся лоб в лоб с силой, которая совершенно не признавала его высоких регалий и авторитета. С силой первобытной, дикой и абсолютно непреклонной.
Предательство в коридоре с запахом мандаринов
Внезапно тяжелые створки двери операционной с шипением разъехались в стороны, и на пороге материализовались двое рослых сотрудников службы безопасности. Их вызвала по внутренней тревожной связи перепуганная до полусмерти старшая медсестра. Градус напряжения в помещении мгновенно взлетел до критической отметки.
— Она опасна! У нее в руках скальпель! У нее тяжелейший приступ агрессии! Вы что, не видите?! Это посттравматический синдром, она абсолютно неадекватна! — визгливый, сорвавшийся на истеричный фальцет голос профессора Золотарева безжалостно разрезал тишину, мастерски перехватывая инициативу и превращая Анну в глазах прибывших из защитницы пациента в опасную преступницу.
Охранники, крепкие ребята в темно-синей униформе, которые еще секунду назад в нерешительности топтались у красной линии, не понимая, кого именно нужно скручивать в стерильной зоне, мгновенно среагировали на кодовые слова «опасна» и «неадекватна». Как хорошо выдрессированные собаки, они синхронно рванулись к Анне. Их грубые ботинки гулко загрохотали по стерильному полу, грубо нарушая священную чистоту хирургического блока.
Тело Анны, чьи рефлексы были доведены до автоматизма годами выживания в экстремальных условиях, инстинктивно сгруппировалось для отпора. Ее мышцы, прекрасно помнящие приемы ближнего боя, уже готовы были провести жесткую подсечку первому нападающему и нанести нейтрализующий удар второму. Но ее разум, остававшийся невероятно холодным и расчетливым, в самую последнюю долю секунды властно дернул стоп-кран.
Она поняла: если она прямо сейчас нанесет увечья охране клиники, Золотарев выйдет абсолютным победителем. Ее официально признают буйной, опасной для общества сумасшедшей, немедленно вколят лошадиную дозу транквилизаторов и навсегда упрячут в закрытую психиатрическую лечебницу. А маленькому Мише под шумок этой суеты быстро и безжалостно ампутируют ногу.
Анна с силой разжала уже сжатые в кулаки ладони, покорно позволяя грубым мужским рукам заломить ее предплечья далеко за спину. Заломить с такой неоправданной силой, что в ее уставших плечах тревожно хрустнули суставы. Она лишь едва слышно процедила сквозь стиснутые зубы: — Идиоты... Вы посмотрите на мониторы кардиографа. У пацана дикая тахикардия, он сквозь наркоз все это слышит и чувствует.
Золотарев, мгновенно убедившись, что физическая угроза полностью нейтрализована доблестной охраной, тут же гордо расправил плечи. Он виртуозно вернул себе привычный облик оскорбленного в лучших чувствах светила науки. Хотя его пальцы все еще предательски и мелко подрагивали, выдавая тот животный, липкий страх, который он испытал всего минуту назад, заглянув в глаза Волковой. Он брезгливо перешагнул через валяющийся на полу блестящий лоток и торжествующе ткнул пальцем в сторону Анны, которую двое амбалов жестко прижали лицом к прохладной стене.
— Немедленно вон отсюда эту психопатку! — рявкнул он, явно наслаждаясь приливом адреналина и чувством собственной абсолютной безнаказанности. — Вызывайте полицию. Оформляйте официальный протокол о вооруженном нападении на хирурга при исполнении обязанностей. Она прямым текстом угрожала мне физической расправой, здесь все свидетели! Коллега, — он обернулся к анестезиологу, — вы все подтвердите. Она сорвала жизненно важную экстренную операцию!
Пожилой врач-анестезиолог, который все это время трусливо прятал глаза за массивным корпусом аппарата искусственной вентиляции легких, лишь суетливо и молча закивал, панически боясь перечить влиятельному начальству. Ему тоже очень хотелось поскорее уйти домой, к теплому камину, салатам и любимым внукам. Он предпочел закрыть глаза на правду, лишь бы не усложнять остаток своей карьеры.
Анну резким рывком развернули от стены и грубо поволокли к выходу из операционной. И именно в этот короткий миг она встретилась взглядом с лежащим на столе Мишей. Мальчик, находившийся в глубоком полузабытьи от введенных препаратов, смотрел на нее мутными, расширенными от невыразимого ужаса глазами. В этом расфокусированном детском взгляде застыла такая пронзительная, немая мольба о помощи, что она полоснула Анну по живому сердцу куда больнее любого острого скальпеля. Она отчаянно дернулась, попыталась вырваться из захвата, чтобы крикнуть ему, что она не сдастся, что она обязательно его спасет. Но один из охранников профессионально и жестко надавил ей на шею, перекрывая кислород, и яркий свет ламп перед ее глазами мутно поплыл.
Больничный коридор встретил процессию резким светом люминесцентных ламп и совершенно неуместным, почти кощунственным здесь стойким запахом свежих мандаринов — кто-то из персонала уже начал праздновать на посту. Но самым страшным ударом для Анны стал не этот запах и не грубость охраны. Самым страшным была хрупкая фигура женщины, которая в полном отчаянии металась у закрытых дверей оперблока, словно подстреленная птица. Это была мать Миши.
Увидев, как из святая святых больницы грубо вытаскивают скрученную, растрепанную женщину-врача, а следом величественно выходит сам профессор со скорбным и крайне озабоченным лицом, несчастная мать бросилась к ним. Золотарев, будучи гениальным мастером психологических манипуляций, мгновенно опередил любые ее вопросы. Он сделал широкий шаг навстречу плачущей женщине, артистичным жестом стянул с лица маску, обнажая лицо, полное глубочайшего, но абсолютно фальшивого сочувствия, и трагическим полушепотом произнес:
— Простите нас, ради всего святого. Мы делаем абсолютно все возможное для спасения вашего мальчика, но нам катастрофически мешают работать.
Он указал изящным жестом на Анну. — Вот этот ординатор устроила безобразный дебош прямо над открытой раной. К сожалению, у нее серьезные проблемы с психикой после командировок в горячие точки. Она кричала, бросалась стерильными инструментами, категорически не давала мне начать жизненно необходимую ампутацию. Из-за ее неадекватных действий мы потеряли почти двадцать драгоценных минут. Некроз стремительно ползет вверх по тканям. Я очень боюсь, что теперь мы можем не успеть сохранить вашему сыну даже коленный сустав.
Эти искусно подобранные, ядовитые слова подействовали на измученную, находящуюся на грани помешательства мать, как разряд тока высокой мощности. Ее заплаканное лицо мгновенно исказилось жуткой маской безумия и ненависти. Она перевела дикий взгляд на Анну. На ее растрепанные волосы, на горящие лихорадочным блеском глаза, на заломленные за спину руки. И убитая горем женщина увидела в ней не своего единственного заступника, а жуткого монстра, который прямо сейчас целенаправленно убивает ее ребенка.
С истошным, рвущим душу воплем мать кинулась на Анну. Она мертвой хваткой вцепилась в воротник ее хирургического костюма и, прежде чем опешившая охрана успела хоть как-то среагировать, с ненавистью плюнула ей прямо в лицо. Горькая слюна медленно потекла по побледневшей щеке Волковой, обжигая кожу сильнее концентрированной кислоты.
— Убийца! — визжала женщина срывающимся голосом, в исступлении колотя Анну мелкими кулачками по плечам и груди, пока охранники с трудом пытались оттащить ее назад. — Что ты творишь?! Дайте им спасти моего мальчика! Убирайся обратно в свой ад, откуда ты вылезла! Профессор, умоляю вас на коленях, режьте! Делайте все, что считаете нужным, отнимайте ногу, только умоляю, сохраните ему жизнь!
Анна стояла неподвижно. Она даже не пыталась уворачиваться от беспорядочных ударов обезумевшей от горя женщины. В эти секунды она физически чувствовала, как где-то глубоко внутри нее что-то навсегда ломается и умирает. Это было до боли знакомое, леденящее чувство тотального, космического одиночества. Оно точно так же накрывало ее с головой в грязных окопах, когда внезапно обрывалась радиосвязь, и ты с кристальной ясностью понимал, что подкрепления не будет, эвакуации не будет, и ты остался один на один со смертью.
Но там, на передовой, жестокий враг был четко обозначен и находился впереди. А здесь, в уютном тылу, враг оказался везде. Он был в полных слез глазах матери, которая сама умоляла искалечить собственного ребенка. Он был в молчаливом, трусливом равнодушии коллег по цеху. Он был в циничной, лощеной лжи блестящего профессора, спешащего на курорт.
— Уведите эту женщину в техническое помещение, в подсобку, — брезгливо скомандовал Золотарев, тщательно отряхивая рукава своего халата, словно одно лишь присутствие при этой некрасивой сцене могло непоправимо испачкать его репутацию. — Заприте ее там надежно до приезда наряда полиции. Чтобы духу ее здесь больше не было. А мы... — он картинно, с глубочайшим драматизмом вздохнул, поворачиваясь к рыдающей на груди медсестры матери. — А мы пойдем пытаться спасти жизнь вашего мальчика. Молитесь за нас.
Темнота подсобки и звук электрической пилы
Крепкие парни из охраны без церемоний поволокли Анну дальше по длинному коридору, стремясь убрать скандалистку подальше от глаз любопытных пациентов и родственников. Она совершенно не сопротивлялась. Любой смысл дальнейшей борьбы будто растворился, испарился в тот самый миг, когда убитая горем мать Миши бросила ей в лицо страшное слово «убийца».
Ее грубо затащили в тесную, неосвещенную каморку без окон. Это был технический склад, где уборщицы хранили пластиковые ведра, мокрые швабры и тяжелые канистры с едким дезинфицирующим раствором. Один из охранников с силой толкнул Анну вглубь помещения. Она потеряла равновесие и сильно ударилась правым плечом об острый угол металлического стеллажа. Стоявшие на полках стеклянные банки с хлоркой с оглушительным грохотом посыпались на бетонный пол, чудом не разбившись, но на ногах она все же устояла. Тяжелая дверь за ее спиной с лязгом захлопнулась. Снаружи сухо щелкнул массивный замок, отрезая путь к отступлению.
Наступила плотная, давящая темнота. Она разбавлялась лишь едва заметной тонкой полоской желтоватого света, пробивавшейся из-под двери, да монотонным, убаюкивающим гудением старой вытяжной вентиляции под самым потолком. Анна обессиленно сползла по холодной стене прямо на грязный пол, крепко обхватив руками дрожащие колени. В нос мгновенно ударил резкий, до слез щиплющий глаза запах дешевой химии, который здесь густо смешался с запахом застарелой пыли. Это был запах полной, абсолютной безнадежности.
Она сидела в этой сырой темноте, глотая слезы бессилия. А всего в каких-то десяти метрах от нее, за бетонной перегородкой, в залитой ослепительным светом бестеневых ламп операционной, профессор Золотарев прямо сейчас снова намыливал руки антисептиком.
Анна плотно закрыла глаза. Благодаря своему слуху, болезненно обостренному после давней контузии, она, словно наяву, слышала каждую мелочь, происходящую там. Вот раздался глухой хлопок сенсорной двери — это профессор величественно вернулся в зал. Вот характерное сухое звяканье металла о металл — это операционная сестра покорно подала ему новый, полностью укомплектованный стерильный лоток.
А затем раздался он. Самый страшный, самый жуткий звук, который только может услышать человек в стенах больницы. Характерный, пронзительно высокий и вибрирующий визг медицинской электрической пилы, работу которой проверяли вхолостую перед тем, как поднести к телу.
Этот хищный звук легко прошел сквозь толстую бетонную стену, прошил насквозь плоть Анны и намертво застрял в ее сердце острой ледяной иглой. Ее богатое медицинское воображение мгновенно и в деталях представило, как блестящие металлические зубья с безжалостной скоростью вгрызаются в живую, пульсирующую розовую плоть. Как с хрустом ломается кость, которую еще час назад можно было аккуратно собрать и зафиксировать. Как навсегда перерезаются тончайшие нити нервов, которые могли бы еще долгие десятилетия чувствовать мягкую летнюю траву, теплый морской песок и шершавый асфальт под колесами велосипеда.
— Я не смогла... — едва слышно, разбитыми губами прошептала она в удушливую темноту, и голос ее впервые за долгие годы предательски дрогнул. — Прости меня, пацан. Я снова не смогла спасти.
В кромешной тьме подсобки перед ее мысленным взором бесконечной чередой начали всплывать бледные лица тех, кого она когда-то не успела довезти до полевого госпиталя. Лица парней, чья жизнь утекла сквозь ее пальцы вместе с кровью. Но тогда, в тех страшных степях, это была суровая война. Там правили бал слепая судьба, трагический случай, шальной осколок. А здесь, в уютном сибирском городе под Новый год, прямо сейчас совершалось абсолютно хладнокровное, циничное и расчетливое преступление. И совершалось оно исключительно ради билета на самолет и комфортного отдыха у бассейна.
В этот момент профессор Золотарев не просто отрезал ногу десятилетнему ребенку. Этим действием он с корнем вырывал, ампутировал веру Анны в то, что мирная жизнь вообще имеет хоть какой-то смысл. Зачем она столько лет училась, не досыпая ночей? Зачем, превозмогая адскую боль, восстанавливала мелкую моторику своих поврежденных осколками рук, чтобы снова держать скальпель? Чтобы в итоге оказаться запертой в грязной кладовке со швабрами, покорно слушая, как сытая, равнодушная бездарность ради своего комфорта навсегда калечит детей?
Тот гнев, который, казалось, полностью угас и превратился в пепел после унизительного плевка обезумевшей матери, вдруг вспыхнул где-то в глубине души с новой, пугающей силой. Это был уже не прежний, обжигающе горячий и импульсивный гнев. Это был ровный, холодный, ослепительно белый огонь чистой ярости. Тот самый огонь, от которого до звона проясняется сознание, исчезают все сомнения, а страх растворяется без следа.
Анна резко подняла голову и посмотрела в темноту, туда, где под самым потолком виднелись контуры старой вентиляционной решетки. Хищный визг пилы за стеной на мгновение стих. Это означало только одно: ассистенты готовят операционное поле, обрабатывают кожу йодом и обкладывают место разреза стерильным бельем. У нее в запасе было, может быть, минут пять. Пять коротких минут, прежде чем смертоносное лезвие необратимо коснется кожи маленького Миши. Пять минут на то, чтобы навсегда перестать быть жалкой, сломленной жертвой обстоятельств и снова стать той, кем она всегда была на самом деле. Офицером медицинской службы. Врачом, который никогда, ни при каких обстоятельствах не сдает своих пациентов.
Возвращение валькирии
Анна стремительно вскочила на ноги. Ее движения вновь обрели ту самую былую упругость, стали невероятно быстрыми, экономными и абсолютно бесшумными, как у хищной кошки перед прыжком. Она быстро ощупала глубокие карманы своей широкой хирургической куртки. Мобильного телефона там ожидаемо не оказалось — его ловко вытащили охранники при задержании.
Но на самом дне внутреннего кармана лежал маленький, мощный тактический фонарик в металлическом корпусе, который она по старой, въевшейся в подкорку армейской привычке всегда носила с собой. А в боковом кармане штанов пальцы нащупали тяжелый хирургический зажим — она машинально, на автомате сунула его туда еще в операционной, когда осматривала детскую ногу и ей нужно было освободить руки.
Анна щелкнула кнопкой фонаря, привычно зажала его шершавый корпус в зубах и внимательно осмотрела входную дверь. Стандартный, дешевый врезной замок, хлипкая силуминовая личинка. Вскрыть его можно было бы за минуту. Но пытаться выбить эту дверь или ковыряться в замке — значило неминуемо привлечь внимание охраны, которая наверняка дежурит прямо в коридоре, всего в двух шагах. Нет, прямой путь был закрыт.
Она перевела узкий луч света на вентиляцию под потолком. Старая, еще советских времен массивная чугунная решетка, заботливо закрашенная поверх металла десятью слоями густой белой масляной краски, держалась буквально на честном слове и четырех насквозь проржавевших болтах. За ней чернел широкий прямоугольный короб магистрального воздуховода. Анна точно знала, что он ведет прямиком в центральную систему очистки и кондиционирования воздуха всего операционного блока. Она досконально, по долгу службы, знала поэтажный план этого старого здания. Предоперационная комната-шлюз, где хирурги тщательно моют руки и надевают стерильную одежду перед тем как войти в зал, была смежной с этой технической каморкой. Их разделяла лишь стена.
Не теряя ни секунды драгоценного времени, Анна рывком подтащила тяжелый металлический стеллаж вплотную к стене. Она совершенно не обращала внимания на оглушительный грохот падающих на пол пустых ведер и гремящих швабр. Пусть те, кто стоит за дверью, думают, что запертая сумасшедшая в бессильной злобе крушит инвентарь. Это только усыпит их бдительность.
Опираясь на шаткие полки, она ловко забралась наверх, под самый потолок. Крепкий хирургический зажим из нержавеющей стали, который она зажала в кулаке, идеально, как влитой, вошел в забитый краской шлиц старого шурупа. Она навалилась всем весом. Первый заржавевший болт поддался с мерзким, скрежещущим звуком. Второй оказался настолько гнилым, что просто сломался пополам от приложенного усилия.
Именно в этот момент визг пилы за стеной раздался снова. На этот раз он был коротким, отрывистым — хирург нажимал на гашетку, примеряясь к углу распила.
— Только не начинай, тварь, только не начинай, — как молитву шептала Анна сквозь стиснутые зубы, до крови срывая короткие ногти о неподатливый металл решетки.
Она не стала откручивать оставшиеся крепления. Всплеск адреналина придал ей невероятную силу. Она просто ухватилась за края решетки обеими руками и выдрала ее с мясом, вместе с кусками сухой штукатурки и цемента. Проход внутрь короба оказался довольно узким, затянутым густой, многолетней паутиной и покрытым слоем жирной серой пыли. Но для нее, женщины, привыкшей в бронежилете протискиваться сквозь искореженные эвакуационные люки подбитых горящих бронемашин, это был не узкий лаз, а широченный проспект, ведущий к цели.
Анна подтянулась на сильных руках, рыбкой ныряя в пыльную, гудящую темноту узкого воздуховода. В этот самый миг, пересекая границу вентиляционной шахты, она окончательно и бесповоротно оставляла позади себя навязанную ей роль бесправного, забитого больничного ординатора. Роль девочки на побегушках, терпящей унижения начальства.
Теперь по жестяной трубе вентиляции в сторону операционной полз не врач Волкова. Туда, перебирая локтями и коленями, неумолимо надвигался опытный военно-полевой хирург, чьим позывным когда-то было имя «Валькирия». И она шла по следу за своей добычей с абсолютно ясной головой, точно зная, что на этот раз никаких компромиссов не будет, и пленных она брать не собирается.
Массивная решетка вентиляции в предоперационном шлюзе с оглушительным грохотом вывалилась из своего гнезда, подняв в воздух огромное облако многолетней, едкой серой пыли. Секундой позже в это облако из-под потолка рухнула Анна. Она сгруппировалась в самый последний момент перед касанием с полом, перекатившись через плечо по гладкому кафелю, чтобы не переломать себе ноги от жесткого удара.
Сильный удар о жесткий пол мгновенно выбил из ее легких остатки спертого воздуха, перед глазами на секунду поплыли черные круги, но времени на то, чтобы лежать и чувствовать боль, не было совершенно. За тонкой стеклянной перегородкой, отделяющей чистую зону шлюза от самого святилища — операционного зала — уже отчетливо слышался непрерывный, нарастающий вой электрической пилы. Этот звук сейчас был до боли похож на рев взлетающего боевого истребителя, готового сбросить бомбы.
Анна пружинисто вскочила на ноги, на ходу отряхиваясь от липкой паутины и клочьев серой пыли, густо покрывших ее медицинский костюм. Первым делом, действуя исключительно по законам тактики захвата помещений, она бросилась не к дверям операционной, где лежал Миша. Она метнулась к тяжелой, массивной входной двери, ведущей из шлюза в общий коридор отделения. Из-за этой двери уже доносились тревожные крики спохватившейся охраны и глухие, тяжелые удары мужскими плечами в запертую изнутри электронным замком створку. Кто-то снаружи отчаянно пытался приложить магнитный ключ, но система дала сбой от грубого физического воздействия.
Ее быстрый, цепкий взгляд мгновенно метнулся по небольшой комнате. Огромный, невероятно тяжелый металлический шкаф-сейф, под завязку набитый стерильными биксами с операционным бельем, стоял у смежной стены. Анна, глухо зарычав от нечеловеческого напряжения, с разбегу уперлась в его стальной бок правым плечом. Используя инерцию своего тела и то, что бахилы на ногах хорошо скользили по гладкому кафелю, она каким-то чудом сдвинула эту неподъемную махину с места. С противным скрежетом металл прополз по полу. Она толкнула еще раз, вкладывая в этот толчок всю свою ярость, и шкаф намертво перекрыл вход, заблокировав дверь снаружи.
Массивная дверная ручка за спиной дернулась раз, потом другой, кто-то снаружи выругался матом, и в дверь начали ломиться уже всерьез, с разбега, снося петли. Но наспех сооруженная стальная баррикада держала удар надежно.
Все. Теперь они были надежно заперты в этом ограниченном пространстве. Она, обезумевший от собственной безнаказанности профессор с пилой, оцепеневшая от ужаса бригада врачей и маленькая, медленно угасающая под наркозом надежда мальчика Миши на полноценное будущее. Пути назад больше не существовало ни для кого из них.
Анна глубоко, полной грудью вдохнула спертый воздух шлюза, пахнущий озоном и антисептиком. Она небрежно вытерла рукавом грязный, едкий пот со лба, оставляя на бледной коже темную полосу пыли. Выпрямилась, расправив уставшие плечи, и уверенным, твердым движением нажала локтем на широкую сенсорную панель автоматического открытия дверей в операционный зал.
Стеклянные створки с тихим, зловещим шипением начали медленно разъезжаться в стороны, открывая перед Валькирией поле ее последней, самой главной битвы за жизнь пациента. И в глазах Анны сейчас горел огонь, который был способен сжечь дотла любую ложь и любое равнодушие.
Уважаемые читатели, если эта история заставила ваше сердце биться чаще, пожалуйста, поставьте лайк этой статье. И обязательно поделитесь своим мнением в комментариях ниже: как бы вы поступили на месте Анны? Стоит ли рисковать собственной свободой и карьерой ради спасения совершенно чужого ребенка, когда весь мир ополчился против вас? Обсудим это вместе!