Входная дверь грохнула так, что с полки в прихожей упала рамка с фотографией. Стекло треснуло наискосок — прямо через наши с Лёшкой детские лица.
Я стояла посреди коридора с пустым кошельком в руках. Двадцать пять тысяч. Только что здесь лежали — и уже нету. Седьмой раз за этот год.
***
Лёшка — мой младший брат. Младший, хотя ему уже сорок один. Мне — сорок пять. Разница в четыре года, а ощущение, будто я всю жизнь нянчусь с великовозрастным ребёнком.
Родители его баловали. Последыш, долгожданный сын после двух дочерей. Я и средняя сестра Наташка росли сами по себе, а Лёшенька — на ручках, с поцелуями и конфетками. Ему прощалось всё: двойки, прогулы, разбитое соседское окно. «Мальчик ещё маленький». «Мальчик не понимает». «Мальчик исправится».
Мальчик не исправился.
В двадцать лет он бросил институт — скучно. В двадцать пять влез в какой-то бизнес и прогорел. В тридцать женился на женщине с ребёнком, через год развёлся. В тридцать пять снова женился — и снова развёлся.
Работал он урывками: то грузчиком, то курьером, то «в одном проекте, ты не поймёшь». Проекты заканчивались ничем, деньги утекали как вода.
А я всё это время работала. Двадцать три года на одном предприятии — начинала секретарём, доросла до начальника отдела кадров. Зарплата не космическая, но стабильная. Квартиру купила сама, машину тоже. Замуж не вышла — как-то не сложилось. Зато ни от кого не завишу.
Только вот от Лёшки почему-то зависела. Вернее — он от меня.
***
Первый раз он попросил денег лет десять назад. Позвонил вечером, голос виноватый:
— Тань, выручи. Пятнашка нужна срочно. Через неделю верну.
Я дала. Неделя прошла, две, месяц. Лёшка не звонил. Я напомнила — он удивился:
— Какие пятнадцать тысяч? А, те... Слушай, сейчас туго совсем. Давай попозже?
«Попозже» не наступило никогда.
Потом были другие просьбы. Двадцатка на ремонт машины. Тридцатка на какой-то срочный платёж. Десятка «до получки». Он всегда говорил одно и то же: это временно, скоро отдам, ты же понимаешь.
Я понимала. Понимала, что не отдаст. Но всё равно давала.
Почему? Сама не знаю. Наверное, потому что мама перед смертью просила: «Таня, присматривай за Лёшенькой. Он у нас непутёвый, пропадёт без вас».
Вот я и присматривала. Восемь лет после маминой смерти. Присматривала и платила.
***
В этот раз он заявился без звонка. Вечер пятницы, я только вернулась с работы, даже переодеться не успела. Звонок в дверь — открываю, а на пороге Лёшка. Куртка мятая, под глазами круги.
— Тань, дело есть.
— Заходи.
Он прошёл на кухню, сел за стол. Я поставила чайник, хотя уже знала, что не до чая будет.
— Сколько? — спросила сразу.
Он дёрнул плечом.
— Двадцать пять. Может, тридцать, если есть.
— На что?
— Долг один. Срочно надо закрыть, иначе проценты набегут.
— Какой долг?
— Да какая тебе разница! — он повысил голос. — Я же не в казино иду! Долг, понимаешь? Людям должен!
Я молча достала кошелёк. Двадцать пять тысяч — вся наличка, что была дома. Отложила на продукты и коммуналку, но ладно. Как-нибудь.
Он схватил купюры, сунул в карман.
— Через месяц верну. Точно.
— Лёша, ты мне уже должен больше ста тысяч.
— Да ладно! Откуда сто?
— Я записываю. Хочешь — покажу.
Он вскочил, лицо побагровело.
— Что ты записываешь?! Что?! Я тебе не чужой! Я — брат! Родной! А ты мне тут бухгалтерию разводишь!
— Лёша...
— Сто тысяч, видите ли! Да я тебе в детстве знаешь сколько помогал?!
Я не помнила никакой помощи, но спорить не стала.
— Ладно, Лёш. Иди.
Он рванул к двери. Обернулся на пороге.
— Это же временно!
И хлопнул так, что штукатурка посыпалась.
***
Я подняла разбитую рамку. Фотография из детства: мне лет десять, Лёшке шесть. Стоим у бабушкиного забора, оба загорелые, чумазые. Я держу его за руку.
Тогда я правда о нём заботилась. Учила читать, водила в садик, защищала от дворовых хулиганов. Думала — вырастет, станет нормальным человеком.
Не стал.
Я села на табуретку прямо в коридоре. Стекло хрустело под ногами. В голове крутилось одно: сто двенадцать тысяч. Именно столько он мне должен, если считать с прошлого года. А если с самого начала — страшно подумать.
И ведь не вернёт. Никогда не вернёт. Это я тоже понимала. Давно понимала.
Тогда зачем даю?
***
Ночью я не спала. Листала записную книжку — ту самую, где фиксировала все Лёшкины долги. Даты, суммы, обещания. «Верну через неделю». «Отдам с зарплаты». «Как только — так сразу».
Ни одного возврата. За десять лет — ни копейки.
Утром позвонила Наташке. Средняя сестра жила в другом городе, общались мы редко.
— Тань, привет! Что случилось?
— Лёшка вчера приходил. Опять денег взял.
Пауза.
— Сколько?
— Двадцать пять.
— А ты дала?
— Дала.
Наташка вздохнула. Тяжело, протяжно.
— Тань, ты когда-нибудь остановишься? Он же на тебе ездит. Как на дурочке.
— Я знаю.
— Ну так прекрати!
— Мама просила за ним присматривать.
— Мама умерла восемь лет назад. И она не просила тебя его содержать. Просила присматривать. Это разные вещи.
Я молчала.
— Тань, послушай меня. Ему сорок один год. Взрослый мужик. У него руки-ноги есть, голова на плечах. Почему он не работает нормально? Почему не зарабатывает? Потому что знает: Танюха выручит. Всегда выручала и выручит.
— Он же брат...
— Брат, который за десять лет не вернул ни рубля. Который орёт на тебя и хлопает дверями. Который тебя использует. Это не брат, Тань. Это паразит.
Слово резануло. Но было правдой.
***
Следующие две недели я думала. Просыпалась с этими мыслями, ложилась с ними же. Считала деньги, которые отдала Лёшке за все годы. Сумма выходила страшная — почти четыреста тысяч. Можно было бы съездить в Европу. Или сделать ремонт. Или просто жить спокойнее.
Но я отдавала ему. Потому что «брат». Потому что «семья». Потому что «мама просила».
А он приходил, забирал и уходил. Не благодарил, не извинялся за прошлые долги. Требовал. Как будто я ему обязана.
В какой-то момент я поняла: это не изменится. Никогда. Если я сама не изменю.
***
Лёшка появился через три недели. Позвонил вечером, голос бодрый:
— Тань, заскочу завтра, ладно? Дело есть.
— Какое дело?
— Да так, поговорить надо. В семь буду.
Я знала, о чём он хочет «поговорить». Но на этот раз была готова.
Он пришёл вовремя — удивительно для него. Сел на кухне, огляделся.
— Ремонт бы тебе сделать. Обои пожелтели.
— Зачем пришёл?
— Тань, у меня проблема. Серьёзная.
— Деньги?
— Ну... да. Пятьдесят нужно. Срочно.
Пятьдесят тысяч. Он даже не моргнул, когда произносил эту цифру.
— Нет.
Лёшка замер.
— В смысле — нет?
— В прямом. Денег не дам.
— Тань, ты не поняла. Мне правда срочно! Это не прихоть!
— Лёша, ты мне должен сто двенадцать тысяч. За последний год. А за все годы — почти четыреста. Ни копейки не вернул.
— Да что ты опять со своей бухгалтерией! Я же отдам!
— Когда?
— Ну... когда смогу!
— Ты десять лет не можешь. Значит, и дальше не сможешь.
Он вскочил. Глаза злые, кулаки сжаты.
— Ты что, совсем озверела?! Я — твой брат! Родной! У меня проблемы, а тебе плевать?!
— Мне не плевать. Но я больше не собираюсь тебя финансировать.
— Финансировать?! Да я же верну!
— Нет, Лёша. Не вернёшь. Ты ни разу не вернул. И не вернёшь.
Он шагнул ко мне. Я не отступила.
— Значит, так, да? Вот так ты со мной? Мама была бы в шоке!
— Мама просила за тобой присматривать. А не содержать. Это ты перепутал.
— Да пошла ты!
Он развернулся, рванул к двери. Я крикнула вслед:
— И ещё, Лёша. Сто двенадцать тысяч ты мне вернёшь. У меня есть все записи — даты, суммы, твои обещания. Даю тебе месяц. Если не начнёшь возвращать — пойду в суд.
Он обернулся. Лицо было такое, будто я его ударила.
— Ты... ты на меня в суд подашь?! На брата?!
— Если понадобится — да.
— Да ты...
Он не договорил. Хлопнул дверью — на этот раз ещё сильнее. Дом вздрогнул.
***
Тишина после его ухода была странной. Звенящей. Я сидела на кухне и слушала, как тикают часы на стене.
Странно. Должно было быть страшно. Или больно. Или хотя бы грустно. А было — легко. Будто камень с плеч сняли.
Десять лет я тащила этот камень. Десять лет отдавала деньги, выслушивала обещания, делала вид, что верю. И всё ради чего? Ради призрака семьи, которой давно не существует. Ради памяти о маме, которая вряд ли одобрила бы такое использование её слов.
Телефон зазвонил через час. Номер Лёшки.
— Тань, ты серьёзно насчёт суда?
— Серьёзно.
— Это же бред! Какой суд между родственниками!
— Обычный. Гражданский. У меня есть переписка, где ты подтверждаешь долг. Есть записи о переводах на твою карту. Судья разберётся.
Пауза. Тяжёлое дыхание.
— Тань, ну ладно, погорячились оба. Давай забудем и...
— Нет. Месяц на возврат. Можно частями. Первый платёж — до конца этой недели.
— У меня нет денег!
— Найди. Работай. Займи у кого-нибудь другого. Это не мои проблемы.
— Ты... ты изменилась, Танька.
— Нет. Просто перестала быть удобной.
Я положила трубку.
***
Первый перевод пришёл через пять дней. Десять тысяч. Без комментариев, просто деньги. Я сохранила скриншот.
Потом был второй, третий, четвёртый. Лёшка возвращал по чуть-чуть — видимо, действительно начал работать. Или занял у друзей. Мне было всё равно как, главное — деньги возвращались.
Мы не разговаривали три месяца. Он переводил молча, я молча принимала. Наташка звонила раз в неделю, спрашивала, как дела.
— Держишься?
— Держусь.
— Он что-нибудь говорит?
— Нет. Просто переводит.
— Ну и правильно. Пусть привыкает.
К концу лета он вернул восемьдесят тысяч. Осталось тридцать две. Я не торопила — главное, что процесс шёл.
***
В сентябре он позвонил. Голос был другой — тихий, усталый.
— Тань, можно увидеться?
— Зачем?
— Поговорить. Просто поговорить. Без денег.
Я согласилась. Сама не знаю почему.
Мы встретились в кафе недалеко от моего дома. Лёшка выглядел постаревшим: морщины вокруг глаз, седина на висках. Или я раньше не замечала?
— Я устроился на склад, — сказал он, помешивая кофе. — Грузчиком. Платят нормально, если пахать.
— Хорошо.
— Тань, я... — он замялся. — Я не хотел тебе всё это говорить. Но ты была права. Я привык, что ты выручаешь. Привык, что можно прийти, попросить — и получить. Не задумывался.
Я молчала. Ждала.
— Когда ты отказала... ну, в тот раз... Я сначала разозлился. Думал — вот сука, родного брата кинула. А потом сел и посчитал. Сколько ты мне за эти годы дала. И понял.
— Что понял?
— Что ты не обязана. Никогда не была обязана. А я этим пользовался. Как последний урод.
Он поднял глаза. В них было что-то новое — не злость, не обида. Стыд?
— Я верну всё. До копейки. И... прости.
Я допила свой чай. Посмотрела на него — на этого сорокаоднолетнего мужчину, который наконец начал взрослеть.
— Лёша, я не держу зла. Но денег больше не дам. Никогда. Это ты должен понять.
— Понял.
— И если снова начнёшь — я не буду ждать. Сразу в суд.
— Не начну.
Мы помолчали. За окном шёл дождь, люди бежали по улице с зонтами. Обычный сентябрьский вечер.
— Как там мамина могила? — спросил он вдруг. — Давно не был.
— Нормально. Я весной цветы посадила.
— Свожу тебя в выходные. Вместе съездим.
Я кивнула. Это был маленький шаг. Первый за много лет в правильную сторону.
***
Последние тридцать две тысячи он вернул в октябре. Перевёл одной суммой, написал: «Всё. Спасибо за терпение».
Я не ответила. Не знала, что сказать.
Сейчас мы общаемся — редко, но общаемся. Он работает, снимает комнату, вроде даже с кем-то встречается. Денег не просит. Ни разу с того вечера.
Иногда я думаю: а если бы я тогда снова дала? Двадцать пять тысяч, потом пятьдесят, потом ещё и ещё? Он бы так и ходил, так и брал, так и хлопал дверями. До бесконечности.
Любовь — это не про деньги. И семья — тоже. Нельзя купить отношения переводами на карту. Нельзя заслужить уважение, если позволяешь себя использовать.
Лёшка стал другим, когда понял: халява кончилась. Когда впервые в жизни столкнулся с последствиями. Это был болезненный урок — для нас обоих. Но необходимый.
Теперь, когда он звонит, мы говорим о погоде, о работе, о здоровье. Как нормальные люди. Как брат и сестра.
А вы бы смогли отказать родному человеку, который годами брал деньги и не возвращал?