В то воскресенье Лидия Михайловна, как обычно, ждала дочерей. Напекла пирожков с капустой, сварила курицу, нарезала салат «Оливье» — Люда любит, с колбасой, а не с курицей, хотя теперь, говорят, правильнее с курицей, но Люда привыкла по-старому. Достала из серванта праздничный сервиз, тот самый, ещё от свекрови, с золотым ободком. Протёрла каждую чашку, поставила на стол.
В окно было видно, как во дворе чинят лавочку. Двое мужиков в спецовках курили, смотрели на сломанную доску и ничего не делали. Лидия Михайловна вздохнула. Третью неделю обещают починить, а воз и ныне там.
Дочери должны были приехать к двум. Обещали с внуками, Света с Игорем, Лена с Кирюшей. Лидия Михайловна постелила на диване чистое бельё, на всякий случай — вдруг останутся ночевать. Хотя обычно не остаются, у них свои дела, свои заботы.
В половине второго позвонила Света.
— Мам, мы задержимся. Лена уже выехала?
— Нет ещё. А вы долго?
— Да мы тут по пути заскочили... В общем, не жди, мы позже.
Лидия Михайловна положила трубку и пошла на кухню проверять пирожки. Что-то ёкнуло внутри, но она отогнала мысль. Чего зря накручивать?
Через час пришла Лена. Одна, без Кирюши.
— У него температура, — бросила она с порога, чмокнула в щёку и сразу прошла на кухню. — Ой, мам, ну зачем ты столько наготовила? Мы же не съедим.
— А Света с Игорем подойдут.
— Света не подойдёт. Мы её сейчас видели.
Лидия Михайловна замерла с чайником в руке.
— Где видели?
— Да в том... — Лена запнулась, махнула рукой. — Да ладно, потом. Давай чай пить.
— Говори сейчас.
Лена вздохнула, села на табуретку, покрутила в руках салфетку.
— Мы в интернате были, мам. В Зареченском. Там смотрели... ну, условия.
Лидия Михайловна поставила чайник на стол. Села напротив. Руки вдруг стали холодными, хотя на кухне было жарко от плиты.
— Зачем?
— Мам, ну ты посмотри на себя. Тебе одной тяжело. Соседи жалуются, что ты по ночам ходишь, свет жжёшь. В поликлинике сказали, давление скачет, память... В общем, мы со Светой поговорили и решили, что так лучше будет.
— Что лучше?
— Интернат, мам. Там уход, питание, врачи. И общение, не одна. Мы уже и путёвку посмотрели, недорого, Света сказала, потянем.
Лидия Михайловна молчала. Смотрела на Лену, на её красивое лицо, на модную стрижку, на золотые серёжки — подарок мужа на годовщину.
— А квартира? — спросила она тихо.
— Что квартира?
— Квартиру, существенный, сдадите?
Лена отвела глаза.
— Ну... Нужно же на что-то интернат оплачивать. И ремонт тут... Света говорит, можно продать и на две двушки разменять, нам с ней. Им Игорь в ипотеку въехал, им тесно, а нам с Серёжей тоже...
— Понятно.
В прихожей хлопнула дверь. Пришла Света. Вошла на кухню, скинула плащ на спинку стула.
— Ну что, рассказала?
— Рассказала.
Света села напротив матери, взяла её за руку.
— Мам, ты не думай, мы не со зла. Просто так получилось... Ты пойми, у нас свои семьи, дети, работа. Мы не можем как раньше, каждый день приезжать. А тебе помощь нужна. Ты вон пирожки напекла, а дверцу духовки открытой оставила. Хорошо, я заметила.
Лидия Михайловна отдёрнула руку.
— Я всегда духовку открытой оставляю, чтобы остыла.
— Ну видишь, ты даже не помнишь.
— Я всё помню.
На кухне повисла тишина. Слышно было, как за окном чирикают воробьи, как во дворе всё никак не закончат с лавочкой.
— А можно я сама решу? — спросила Лидия Михайловна.
— Мам, ну что ты решишь? Ты старая, тебе виднее со стороны.
— Кому виднее? Вам?
Нас с сестрой, — Света вздохнула. — Мы твои дети, мы за тебя отвечаем.
Лидия Михайловна встала, подошла к окну. За стеклом качались голые ветки, на подоконнике цвела герань, посаженная ещё мужем. Герань помнит, а дочери забыли.
— А отец ваш что бы сказал?
— Папа умер, мам. Десять лет назад.
— Я помню. Я всё помню.
Она повернулась. Посмотрела на дочерей. Красивые, сытые, довольные. Света в дорогом пальто, Лена с маникюром.
— большой, решили?
— Решили, мам. Так лучше будет.
— Когда?
— Через две недельки. Мы пока документы соберём, справки твои из поликлиники. Ты не переживай, там хорошо, мы ездили смотрели. Чисто, кормят нормально.
— Нормально, — повторила Лидия Михайловна. — А сервиз? Сервиз бабушкин куда?
— Мам, ну какой сервиз? Он старый, сколы есть. Мы свой привезём, красивый.
— А фотоальбомы?
— В чулан уберём. Место освободится.
Лидия Михайловна кивнула. Подошла к столу, села.
— Чай будете?
— Мам, мы, наверное, поедем. Кирюха с температурой, Игорь ждёт.
— Да, да, конечно.
Они засобирались. Поцеловали в щёку, надели пальто, вышли. Лестница гулко застучала каблуками.
Лидия Михайловна осталась одна. Долго сидела за столом. Потом встала, собрала посуду. Сервиз, бабушкин, с золотым ободком, мыла долго, бережно, каждую чашку. Вытерла, поставила в сервант.
На следующий день она пошла в сберкассу. Сняла все деньги, что были на книжке. Немного, двадцать тысяч с копейками. Потом зашла к нотариусу.
Через неделю пришли дочери. Света принесла договор, положила на стол.
— Мам, подпиши тут и тут.
Лидия Михайловна надела очки, прочитала. Потом отложила бумаги.
— Я не поеду.
— Мам, ну мы же договаривались.
— Вы договаривались. Я нет.
Света переглянулась с Леной.
— Мам, ну ты чего? Мы же для тебя стараемся.
— Для меня? — Лидия Михайловна сняла очки. — Для меня или для себя?
— Мам, не начинай. Тебе там лучше будет.
— Мне лучше будет здесь.
Света вздохнула, достала из сумки конверт.
— Мам, тут документы на квартиру. Мы оформили доверенность, пока ты в поликлинике была. Ты подписывала бумаги, помнишь? На осмотр.
Лидия Михайловна побледнела.
— Что?
— Всё законно, мам. Мы у нотариуса были. Ты подписала.
Она смотрела на дочерей и не верила. Свои. Родные.
— внушительный, обманом?
— Мам, ну зачем так грубо?
Лидия Михайловна встала. Подошла к серванту, достала большую папку. Оттуда — конверт, скреплённый сургучной печатью.
— А я тоже к нотариусу сходила. На той неделе. Завещание новое составила.
— Мам, ты чего?
— Квартира, сказала Лидия Михайловна, отходит городскому приюту для собак. А сервиз бабушкин — соседке тёте Зине, за то что она мне молоко носит и в поликлинику провожает.
— Мам, ты с ума сошла!
— Может быть. Но это моё решение.
Света схватила конверт, разорвала. Прочитала. Побелела.
— Этого не может быть. Это не законно.
— Законно, — ответила Лидия Михайловна. — Я у нотариуса спрашивала. Я в своём уме, дееспособна, всё понимаю. И помню.
— Мам, ты нас решила наказать?
— Нет. Я просто решила, кому моё добро достанется. Тем, кто меня любит.
— А мы?
— А вы меня в интернат.
Лена заплакала. Света стояла белая, сжимала бумагу.
— Мы не хотели... Мы думали...
— Вы не думали. Вы решили.
Лидия Михайловна подошла к окну. Во дворе доделали лавочку. Двое мужиков сидели на ней и курили.
— Идите, девочки. Мне чай пора пить.
Они ушли. Хлопнула дверь, застучали каблуки вниз по лестнице.
Лидия Михайловна поставила чайник. Достала из серванта бабушкину чашку. Налила, села у окна. За стеклом падал первый снег, крупный, пушистый.
Зазвонил телефон. Тётя Зина.
— Лида, ты как там? Молоко принести?
— Принеси, Зина. И пирожков возьми, у меня полный противень остался.
— А дочери?
— Уехали.
Тётя Зина помолчала.
— Я сейчас приду.
Лидия Михайловна отхлебнула чай. На стене тикали дедовы часы. Старые, с маятником. Она заводила их каждое воскресенье, сколько себя помнила.
В дверь позвонили. Тётя Зина — в халате, в тапках, с бидончиком молока.
— Проходи, — сказала Лидия Михайловна. — Чай пить будем. С пирожками.
И они сидели на кухне, пили чай, смотрели на снег, и было тихо и спокойно, как давно не было.