В тот час, когда вечерняя прохлада сменила дневной зной и длинные тени укрыли сады дворца, Гульшах, верная служанка Бану хатун, вошла в покои без обычного стука — лишь тихо звякнули серебряные подвески на ее запястьях.
Бану хатун полулежала на подушках, читая книгу. Она подняла взгляд — черные глаза госпожи умели видеть самую суть вещей.
— Ты встревожена, Гульшах. Говори.
Гульшах склонилась в поклоне, прижав руку к груди.
— Госпожа, ветер приносит странные запахи из восточной галереи. Там, за решетчатой дверью, где раньше хранили старые ковры… теперь стража. Двойная стража. И я слышала голос.
Бану хатун отложила книгу.
— Голос?
— Он поет, госпожа. Не на нашем языке. Тихо, словно шмель в цветке граната. И стража… они не спускают с той двери глаз. Говорят, евнухи приносили туда фрукты на золотом блюде и кувшин розовой воды.
Глаза Бану хатун вспыхнули любопытством, но лицо осталось бесстрастным.
— Падишах не ставит золотые блюда перед служанками, — задумчиво произнесла она. — Значит, в моем доме поселилась птица, о которой мне не доложили сокольничие.
Она легко поднялась с подушек, и тяжелый шелк ее одежд зашелестел, как морской прибой.
— Подай мне легкий плащ, Гульшах. Тот, что цвета ночного неба. Если во дворце появилась тайна, предназначенная для глаз повелителя, глупая женщина станет ревновать. А умная женщина… пойдет познакомиться с соседкой. Ведь мы теперь почти родственницы по стене.
— Госпожа, — осмелилась предупредить Гульшах, опуская глаза, — стража может не пустить.
Бану хатун усмехнулась уголком губ.
— Меня? Я несу мир и утешение той, кто тоскует в неволе. Кто посмеет встать между двумя женщинами, одной из которых нужна подруга, а другой — глоток свежего воздуха? И потом, — она поправила тяжелую серьгу, — если падишах привез во дворец розу, он должен понимать, что в его саду есть главный цветок, которому обязаны кланяться все остальные.
Она направилась к выходу, и Гульшах, бесшумно ступая, последовала за ней, неся шаль.
— Посмотрим, — прошептала Бану хатун, ступая в сумрак коридора, — что за сокровище заперто так близко от моих покоев, что его дыхание касается моей стены.
Дверь отворилась с тяжелым вздохом древних петель. Стража расступилась перед Бану хатун, не посмев перечить — лишь склонила головы, признавая ее власть в женской половине дворца.
Внутри было сумрачно. Одна масляная лампа бросала дрожащий свет на расшитое покрывало, на грубую стену и на девушку, сидящую у маленького окна с решеткой. Пленница подняла голову — и даже в полумраке Бану хатун разглядела необычную бледность ее кожи и пламя рыжих волос, собранных в небрежный узел.
Герцогиня Маргарита не встала. Она лишь слегка склонила голову, словно равная — равной. Во взгляде ее не было страха, только усталость и холодное достоинство.
Бану хатун остановилась на пороге, изучая пленницу с ног до головы. Затем улыбнулась — той самой улыбкой, что могла означать и ласку, и сталь.
— Передай ей, — сказала она невысокой женщине в сером, что стояла у стены — дворцовой переводчице, — что соседка пришла пожелать доброго вечера той, чье пение коснулось ее слуха.
Переводчица заговорила на ломаном фракском языке. Маргарита выслушала, чуть приподняла бровь и ответила коротко. Голос ее звучал низко и ровно.
— Ее светлость благодарит за участие, — перевела женщина. — И спрашивает, не прислал ли вас повелитель проверить, хорошо ли заперта клетка.
Гульшах за спиной госпожи замерла. Но Бану хатун рассмеялась — тихо и мелодично.
— О нет, — ответила она, шагнув вперед и опускаясь на подушки напротив пленницы, словно к старой знакомой. — Повелитель вообще не знает, что я здесь. Скажи ей: мы, женщины, должны держаться друг друга, когда мужчины играют в свои игры с царствами и войнами.
Переводчица залепетала, передавая смысл. Маргарита слушала, и в глазах ее мелькнуло что-то похожее на интерес — но тут же сменилось настороженностью.
— Она спрашивает, чего вы хотите на самом деле, госпожа.
Бану хатун протянула руку, и Гульшах вложила в нее небольшой сверток. Развернув ткань, хозяйка покоев явила взору пленницы хрустальную вазочку с засахаренными фруктами, искрящимися в свете лампы.
— Хочу? — переспросила Бану хатун, пододвигая угощение к Маргарите. — Скажи ей: я хочу узнать, каково это — быть дочерью севера, запертой в нашем южном раю. Я хочу, чтобы она рассказала мне о своих землях, где вода замерзает и падает с неба белым пухом. А взамен… — она сделала паузу и улыбнулась еще теплее, — взамен я расскажу ей, кто здесь действительно правит, пока падишах занят войной и советом.
Маргарита долго смотрела на Бану хатун. Затем, медленно, взяла один засахаренный фрукт, надкусила и кивнула.
— Она говорит, — перевела переводчица с ноткой удивления, — что лед можно растопить только теплом. И согласна на ваш союз.
Бану хатун согласно наклонила голову, прядя в уме новую нить в паутину дворцовых интриг. Подружиться с пленницей падишаха — значило знать каждый вздох ее и каждый шаг. Бану хатун решила вести свои игры против соперниц не в открытой игре.
Гульшах, стоя у двери, поймала взгляд госпожи и поняла: вечер прошел не зря.
Коридоры дворца тонули в предрассветном сумраке. Хранитель султанских покоев Ибрагим ступал быстро и бесшумно, но в каждом его шаге чувствовалась тревога, которую он тщетно пытался скрыть даже от самого себя.
— Где Хасан? — голос его хлестнул по стенам, когда он настиг двух слуг, спешивших с охапками полотенец в хамам. — Кто видел Хасана?
Слуги переглянулись, втянули головы в плечи.
— Никак нет, господин. С утра не появлялся.
Ибрагим сжал челюсть до хруста. Хасан был его тенью, его ушами в женской половине, его глазами в покоях падишаха. Хасан не мог просто исчезнуть. Хасан всегда был там, где нужно.
— Найдите его, — отчеканил Ибрагим. — Переверните дворец, но чтобы к полудню он стоял передо мной.
Слуги растворились в коридоре быстрее, чем утренний туман.
Ибрагим двинулся дальше, к покоям султана, когда впереди, в полумраке арки, возникла фигура. Женская. Величественная. Неспешная, как движение самой судьбы.
Валиде Эметуллах-султан.
Она вышла из тени, и даже в этом скупом свете ее осанка источала власть, перед которой склонялись все — от последнего повара до великого визиря. Все, кроме Ибрагима.
Он остановился, склонив голову ровно настолько, насколько того требовал этикет — ни больше, ни меньше.
— Валиде-султан, — его голос звучал ровно, но внутри все сжалось. С ней никогда не было просто.
Она смотрела на него долго. Слишком долго. В глазах ее, подведенных сурьмой, тлел холодный огонь, способный испепелить и не такое.
— Я слышала, ты ищешь кого-то, Ибрагим, — произнесла она медленно, смакуя каждое слово, словно горький кофе. — Бегаешь по коридорам, пугаешь слуг, трясешься над своей драгоценной сетью.
Ибрагим выпрямился, встречая ее взгляд. Вызов? Здесь и сейчас?
— Я ищу своего человека, Валиде султан... Хасана...Когда мы вернулись с похода то, я его не нашел. он исчез.
Тишина повисла между ними, густая и вязкая. Где-то вдалеке прокричал муэдзин, призывая к утренней молитве, но здесь, в этом коридоре, не было места Аллаху — только холодной войне.
Эметуллах султан шагнула ближе. Остановилась в шаге от него. Запах розового масла и чего-то еще — старой мудрости и старой ненависти — коснулся его лица.
— Ты ищешь своего шакала, — произнесла она тихо, но каждое слово падало, как камень в могилу. — Который все докладывал тебе. Который подглядывал в замочные скважины моих покоев. Который считал шаги моих служанок.
Ибрагим побелел, но не отступил.
— Валиде султан, я не понимаю…
— Не ищи, — оборвала она. Голос ее стал тише, но от этого только страшнее. — Твой шакал больше не побежит по твоему следу, Ибрагим. Он побежал по другому. Туда, откуда не возвращаются.
В глазах хранителя султанских покоев мелькнуло то, что Эметуллах султан ждала — страх. Всего на миг, но она его поймала.
— Осмелюсь спросить, Валиде султан… что случилось с Хасаном?
Валиде Эметуллах султан улыбнулась. Медленно, как кошка, дорвавшаяся до птичьей клетки.
— Спроси у Босфора, Ибрагим. Говорят, по ночам он возвращает то, что забирает днем. Но твоего шакала… — она поправила край тончайшей шали, — твоего шакала, боюсь, сожрали рыбы еще до заката.
Она обошла его, даже не взглянув, задела край его одежды своими шелками — и это прикосновение обожгло сильнее пощечины.
— И помни, Ибрагим, — донеслось уже из полумрака. — Во дворце есть только один хозяин над жизнью и смертью. И это не ты.
Ибрагим остался стоять в коридоре, глядя в пустоту. Пальцы его дрожали, сжимая край пояса. Хасан был его лучшим доносчиком. Хасан знал слишком много.
Но сейчас было важно другое: Валиде султан знала, что Хасан работал на него. И больше не боялась говорить об этом открыто.
Это значило только одно — война объявлена. И первой кровью в ней стала кровь его слуги.