— Ты продала квартиру?!
Вадим стоял в прихожей в куртке, с ключами в руке. Только с работы. Только открыл дверь — и сразу это. Листок на тумбочке. Несколько строк.
— Вадим, я ушла. Свою долю продала. Удачи тебе.
Он перечитал трижды. Четыре слова в последней строке. Даже подпись была — как в официальной бумаге. Марина. Будто они не прожили вместе одиннадцать лет.
Телефон набирал сам. Гудки. Раз. Два. Семь.
— Марин, ты что натворила вообще?
— Вадим, я не буду с тобой разговаривать.
— Нет, погоди. Ты квартиру продала. Свою долю. Это значит, что у меня теперь чужой человек в сособственниках. Ты понимаешь, что ты сделала?
— Прекрасно понимаю.
— Марин!
Она сбросила.
Вадим сел прямо на пол прихожей, в куртке, с ключами. За спиной ещё не закрытая дверь. В квартире было непривычно тихо. Её туфли — не стояли у стены. Вешалка справа — пустая. Три крючка, на которых всегда висели её вещи, теперь торчали голо.
Он поднялся. Прошёл на кухню. Кофемашина на месте. Её кружка — нет. Розовая, с надколотым краем, которую она не выбрасывала три года, потому что подарок от подруги. Ушла вместе с кружкой.
Значит, не в порыве. Значит, готовилась.
Телефон снова. Теперь — Серёга, друг. Будто почуял.
— Ты знал? — Вадим даже не поздоровался.
— Чего знал?
— Что Маринка уходит.
Пауза. Слишком длинная.
— Серёг.
— Она звонила мне месяц назад. Спрашивала про юриста. Я не думал, что это серьёзно.
— И ты не сказал мне.
— Вадим, она просила не говорить.
— Она просила. Отлично. Все всё знали, один я как дурак.
— Ты бы поговорил с ней нормально, если бы знал?
Вадим не ответил. Потому что знал ответ. И Серёга знал. Поэтому и не сказал.
На столе стояла их общая солонка — глиняная, купленная на ярмарке в Суздале, семь лет назад. Марина тогда долго торговалась с дедом в ватнике, сбила цену вдвое и хохотала потом всю дорогу до машины. Солонка осталась. Кружка — ушла. Он смотрел на эту солонку и не понимал логики.
Хотя какая тут логика.
Он открыл холодильник. Там была половина кастрюли борща. Свежего, вчерашнего. Она сварила вчера борщ — и ушла сегодня. Это было самое странное. Не записка. Не пустые крючки. Борщ.
Нотариус позвонил на следующее утро.
— Вадим Олегович, хочу уведомить вас по-человечески, не официально. Ваша супруга оформила договор купли-продажи своей доли три недели назад. Всё чисто, по закону. Новый сособственник — Игорь Павлович Ренников. Он уже уведомлён о своих правах.
— Кто это вообще такой?
— Это не в моей компетенции.
— То есть у меня теперь в квартире живёт незнакомый мужик на правах хозяина?
— Не живёт пока. Но может заявить о вселении.
Вадим положил трубку и долго смотрел в окно. Двор. Берёза. Качели, на которых всегда сидит один и тот же дед с газетой. Дед сидел.
Марина не брала трубку. Он написал сообщение. Потом второе. Потом злое третье, которое тут же удалил — не потому что испугался, а потому что стало стыдно за каждое слово.
Её мама — Зинаида Степановна — трубку взяла.
— Зинаида Степановна, где она?
— У меня. Но я вам не скажу.
— Она у вас? В Туле?
— Вадим, не надо сюда ехать.
— Она квартиру продала! Там теперь чужой человек — сособственник! Как это вообще?..
— А вы бы хотели, чтобы она спросила разрешения?
— Я хотел бы, чтобы она поговорила со мной!
— Она говорила. Два года говорила. Вы слышали?
Молчание.
— Вадим, она вас не ненавидит. Она просто... выдохлась. Совсем.
Зинаида Степановна говорила спокойно, без злости. Это было хуже злости.
— И этот Ренников — кто он ей?
— Риелтор. Обычный риелтор, который нашёл покупателя на её долю. Это сделка, Вадим. Не интрига.
Он сел. Снова — как вчера, но уже на диван. Сцепил руки.
— Скажите ей, что я прошу поговорить. Просто поговорить.
Зинаида Степановна помолчала.
— Скажу. Но вы пока не обещайте ничего, чего не выполните. Она этого уже не переживёт.
Она позвонила сама. Через два дня.
— Говори, — сказала она вместо здравствуй.
— Мне надо понять. Почему так? Почему — молча, почему через юриста, почему этот Ренников теперь...
— Потому что если бы я сказала тебе — ты бы начал объяснять. Долго, логично, спокойно. И я бы снова осталась. Потому что ты умеешь объяснять.
— Марин, это нормально — объяснять.
— Ты объясняешь, но не слышишь. Это разные вещи.
— И поэтому ты продала квартиру.
— Я продала свою долю. Мою. Которая мне принадлежит.
— И теперь у меня там живёт...
— Ещё никто не живёт! — Голос сорвался. Первый раз. — Ренников — инвестор, он купил, чтобы перепродать или выкупить твою долю потом. Я дала тебе шанс выкупить мою долю по нормальной цене — три месяца назад. Ты сказал: не сейчас, потом, подождём. Я ждала. Два года ждала всего.
Вадим молчал.
— Ты помнишь тот разговор про долю?
Помнил. Она принесла бумаги, что-то говорила про раздел, про оформление, про то, что надо решить пока мирно. Он тогда смотрел футбол. Сказал: потом.
— Я думал, это формальности.
— Это была я. Это была я, Вадим. Не формальности.
Звонок оборвался. Не она — связь. Но он не перезвонил сразу. Сидел.
В комнате всё было по-прежнему. Диван, телевизор, его вещи. Её не было нигде, кроме одного — на полке, за детективами, стояла их фотография с Байкала. Он нашёл её случайно, через три дня после ухода. Видимо, забыла. Или оставила. Он до сих пор не решил, что хуже.
Серёга приехал без звонка, с пивом.
— Ну?
— Она говорит, что я не слышал два года.
— А ты?
— Я помню, что слышал.
— Что слышал — или что она говорила?
Вадим посмотрел на него.
— Ты на чьей стороне вообще?
— На вашей. Поэтому говорю честно.
Они выпили молча. За окном стемнело.
— Ренников может вселиться? — спросил Серёга.
— Может.
— Он объявился?
— Прислал письмо. Предлагает выкупить его долю. Сумма — как на Рублёвке.
— Она специально так сделала?
— Нет. Она просто ушла. Он — это уже последствия.
Серёга присвистнул.
— Значит, или платишь, или сосед.
Ренников приехал в субботу. Позвонил заранее — вежливо, деловито. Невысокий мужик лет сорока пяти, в хорошей куртке, с папкой документов.
— Вадим Олегович, я понимаю, ситуация некомфортная. Давайте без лишних эмоций.
— Заходите, — сказал Вадим.
Они сели на кухне. Там же, где одиннадцать лет назад они с Мариной пили чай после переезда, спорили, куда вешать полки, смеялись над криво прибитым карнизом.
— Моё предложение простое, — сказал Ренников. — Я продам вам долю с наценкой двадцать процентов к той цене, что заплатил. По рынку — более чем разумно.
— Я не могу сейчас найти такую сумму.
— Кредит?
— Уже есть один. Машина.
Ренников кивнул.
— Тогда второй вариант. Я въезжаю. Формально — на свою долю. Вы понимаете, что это значит.
— Понимаю.
— Коммуналка — пополам. График пользования кухней и санузлом — обсудим.
Вадим смотрел на него. Ренников говорил спокойно. Без злорадства, просто — бизнес. И это было невыносимо.
— Она знает, что вы приехали?
— Ваша супруга — уже бывшая, насколько я понимаю, — не является моим партнёром. Сделка закрыта. Дальше — только мы с вами.
Вадим встал. Подошёл к окну. Тот же двор. Дед с газетой — уже без газеты, просто сидит.
— Мне нужна неделя.
— Месяц, — сказал Ренников. — Я не спешу. Но потом — я въезжаю. Договорились?
Вадим не ответил сразу. Потому что в эту секунду позвонил телефон. Марина.
Он поднял трубку прямо при Ренникове.
— Он у тебя? — спросила она.
— Да.
— И что?
— Месяц. Потом или деньги, или сосед.
Тишина.
— Вадим, я... я не хотела так. Я хотела тебя разбудить, а не...
— А получилось — как всегда. Сделала — потом объяснила.
— Это нечестно.
— Зато похоже на нас.
Ренников деликатно смотрел в стол.
— Я могу помочь с деньгами, — вдруг сказала Марина.
— Чего?
— У меня есть часть. Я отложила. Не всё, но... могу добавить. Если ты возьмёшь кредит — хватит.
Вадим развернулся к окну спиной, к Ренникову спиной.
— Зачем тебе это?
— Потому что я уходила от тебя. Не из квартиры. Я не хотела, чтобы чужой человек жил там, где мы...
Она не договорила.
— Где мы — что?
— Были счастливы. Иногда. Ты же помнишь?
Он помнил. Байкал. Суздаль. Глиняная солонка. Борщ, который она сварила накануне ухода.
— Помню, — сказал он тихо.
Ренников поднялся, молча взял папку.
— Месяц, Вадим Олегович, — сказал он у двери. — Звоните.
Дверь закрылась. Они остались — он и телефон, и её голос в трубке.
Деньги нашлись через три недели. Кредит, её часть, Серёга добавил без разговоров — просто перевёл и написал: отдашь когда-нибудь.
Ренников принял оплату без лишних слов. Сделка закрылась за один день.
Вадим сидел вечером на кухне. Один. Документы на столе — теперь он единственный собственник. Глиняная солонка рядом. Он налил чай и долго смотрел в окно.
Она написала сообщение в десять вечера.
— Закрыли?
— Закрыли.
— Хорошо.
Пауза. Потом:
— Ты ел сегодня нормально?
Он усмехнулся. Вот это — она. Весь скандал, нотариусы, Ренников, месяц нервов — и в конце: ел ли ты нормально.
— Борщ твой доел. Он ещё в морозилке был.
— Я знаю. Я специально оставила.
Он смотрел на телефон.
— Марин. Ты сказала — разбудить. Я слышу.
Долгое молчание.
— Поздно, Вадим.
— Может, и поздно. Но я слышу.
Она не ответила. Он убрал телефон, допил чай. За окном дед наконец ушёл со своей скамейки — первый раз за всё это время. Скамейка стояла пустая.
Он убрал со стола её кружку — нет, не её, похожую, которую купил три дня назад в том же магазине. Розовую. С целым краем.
Поставил рядом с солонкой.