Март 2001 года.
Первые дни беременности. Ещё не видно. Ещё не чувствуется. Но знает.
И тогда началось.
Первый сон.
Она шла по коридору. Тёмному. Узкому. Старые обои отслаиваются от стен. В конце — зеркало. Большое. В старинной раме.
Остановилась перед ним.
И увидела. Не своё лицо. Другое.
Женщина с её чертами,, но не она. Глаза тёмные. Губы сжаты. Волосы растрёпаны.
И тогда всё расплылось.
Лицо потекло. Как воск от свечи. Сначала лоб. Потом щёки. Потом глаза.
Один глаз вытек первым. Тёмная жидкость стекала по щеке. Не кровь, что-то другое. Густое. Тягучее.
Потом — второй глаз. Вытек. Осталась пустота. Две чёрные дыры.
Она смотрела и знала. Это зло. И этим злом является она сама.
Но не крикнула. Не ударила зеркало. Просто смотрела.
Пока всё не стекло вниз. Пока от лица не осталось ничего.
Туча.
Чёрная. Плотная. Густая как туман.
Нависла над ней. Подкралась тихо. Как вор. Как тень.
И потянуло ледяным холодом. Проникающим в кости. В сердце. В душу.
Она почувствовала: туча хочет всосать её. Внутрь себя. В эту чёрную пустоту. Где нет света. Где нет воздуха. Где — ничего.
Ужас.
Не страх. Ужас. Тот, что парализует. Тот, что выжигает изнутри.
Она закричала без звука. Внутрь себя.
И вытолкнула.
Сама. Своими руками. Своей волей. Вытолкнула себя из этой тьмы.
Проснулась.
Пот. Холодный. По всему телу. Сердце колотится как молот по наковальне.
И пустота.
Как будто туча вытянула из неё всё. Всю силу. Всю энергию. Всю жизнь.
Лежала. Смотрела в потолок. Не двигалась.
Это не сон, — подумала она. — Это начало.
Ночь за ночью. Твари. Маленькие. Смешные — если бы не глаза. Похожи на слоников. На бегемотиков. Толстые тела. Короткие ножки.
Но морды свиней. Пятачок. Клыки. Слюна на губах.
И глаза. Злые. Смеющиеся. Как будто знают что-то, чего она не знает. Как будто наслаждаются её страхом.
Ползли. Прыгали. Кружили вокруг неё.
Она кричала молитву. Не шептала. Кричала.
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную!»
И крестила их. Руками. В воздухе. Большой крест.
Твари визжали. Отскакивали. Падали. Исчезали.
Но — возвращались. Ночь за ночью. Волна за волной.
Первая волна.
Не пересчитать. Сотни. Тысячи. Заполняют всю комнату. Ползут по стенам. По потолку. По полу.
Она кричит. Крестит. Отбивается.
Они отступают. С визгом. С хохотом.
«Мы вернёмся», — слышит она в их смехе.
Вторая волна.
Сильнее. Злее. Глаза — красные. Морды — искажены яростью.
Она кричит громче. Крестит шире.
Они отступают. Но — медленнее.
«Ты слабеешь», — слышит она в их шипении.
Третья волна.
Одно. Огромное. Как слон. Но не слон. Тело бесформенное. Голова — морда свиньи, но в десять раз больше. Глаза пустые. Без злобы. Без смеха. Просто холод.
Оно стоит перед ней. Не двигается. Не кричит.
И она понимает. Её молитва — слабее. Слабее этой тьмы. Слабее этой силы.
Крестит. Кричит. Ничего.
Тварь не отступает. Не реагирует. Стоит и смотрит.
«Ты проиграла», — слышит она в тишине.
И тогда — стекло. Прозрачное. Чистое. Как окно.
Опустилось сверху. Медленно. Тихо. Без звука. Между ней и тварью.
Тварь бросилась вперёд и отскочила. Как будто ударилась в стену.
Она смотрела. Видела тварь. Видела её глаза. Видела её ярость.
Но не могла достать.
И тогда раздался голос изнутри. «Это молитвенный щит».
Больше ничего.
Не «кто поставил». Не «зачем». Просто — факт.
Она кивнула. Не вслух. Внутри себя. Поняла.
Проснулась. Светло. Утро. Она лежала. Смотрела в потолок.
Конец, — подумала она. — Это было последнее.
И знала: это правда.
День.
Она встала. Умылась. Оделась.
Максим спал. Дети в своих комнатах.
Никто ничего не знал. Никто не слышал её криков. Её молитв. Её битвы.
Никто не видел тварей. Тучу. Стеклянную стену.
Никаких следов. Ни царапин. Ни синяков. Ни пота на простынях.
Только усталость. Глубокая. Как будто выжгла всё изнутри. И осталась пустая оболочка.
Она сидела за столом. Пила чай.
Думала. На кого они нападали? На неё? Или на ребёнка?
Маленький. Ещё не виден. Ещё не чувствуется. Но есть.
И твари это знали. Знали и шли за ним. Или за ней?
Она не знала. Но понимала: молитвенный щит не её. Она не могла его поставить. Её молитва была слабее.
Кто-то другой. Кто? Она не знала.
Но в груди — тепло. Как будто кто-то положил руку на сердце и держит.
Ты защищена, — шептало тепло. — Пока.