— Марина стояла посреди комнаты, прижимая к себе сына, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
Три года назад всё начиналось совсем иначе.
Когда Марина познакомилась с Костей, ей было двадцать пять, ему — двадцать восемь. Встретились на корпоративе общих знакомых, разговорились, обменялись телефонами. Через полгода он сделал предложение.
Костя сразу предупредил — живут с мамой. Отец ушёл, когда ему было четырнадцать, с тех пор они вдвоём. Марина кивнула, сказала — понимаю. Тогда казалось: ничего страшного, временно поживём, встанем на ноги, купим своё.
Раиса Михайловна встретила невестку приветливо. Обняла на пороге, усадила за стол, налила борща.
— Кушай, Мариночка. Ты такая худенькая, надо поправляться.
Марина улыбалась, благодарила. Квартира была просторная — трёхкомнатная, в старом доме с высокими потолками. Им с Костей выделили дальнюю комнату, самую маленькую, но уютную. Окно во двор, старый клён за стеклом.
Первый месяц прошёл гладко. Раиса Михайловна работала в поликлинике медсестрой, уходила рано, приходила к шести. Марина тоже работала — в банке, оператором. Вечерами готовили вместе, болтали о пустяках. Костя смотрел на них и улыбался.
— Вот видишь, — говорил он ночью, обнимая Марину. — Я же говорил, мама у меня хорошая.
Марина соглашалась. Тогда ещё соглашалась.
Первые трещины появились через два месяца. Мелочи, на которые Марина поначалу не обращала внимания.
— Мариночка, ты посуду не так моешь. Надо сначала тарелки, потом чашки, потом кастрюли.
— Хорошо, Раиса Михайловна.
— И пол в коридоре — его нужно мыть каждый день. Ты вчера не помыла.
— Я была уставшая после работы...
— Все уставшие. Но порядок должен быть.
Марина стала мыть пол каждый день. И посуду — в правильном порядке. И протирать пыль на полках, хотя пыли там не было. И гладить постельное бельё, хотя раньше никогда этого не делала.
Костя ничего не замечал. Или не хотел замечать.
— Ты преувеличиваешь, — говорил он, когда Марина пыталась рассказать. — Мама просто привыкла к порядку. Она всю жизнь одна, ей сложно перестроиться.
Марина замолкала. Может, правда преувеличивает?
Через полгода она забеременела. Новость восприняли по-разному. Костя обнял её, закружил по комнате. Раиса Михайловна поджала губы.
— Рано вам ещё. Своего угла нет, работа нестабильная. Куда ребёнка?
— Мам, мы справимся, — Костя обнял Марину за плечи. — У нас всё будет хорошо.
— Посмотрим.
Это «посмотрим» повисло в воздухе как приговор.
Беременность протекала тяжело. Марину мучил токсикоз, она почти не могла есть. Раиса Михайловна готовила свои фирменные блюда — наваристые супы, жареное мясо, пироги с капустой. От одного запаха Марину выворачивало наизнанку.
— Капризы это всё, — говорила свекровь. — Я когда Костей ходила, работала до последнего дня. И ничего, не жаловалась.
Марина молчала, зажимая рот рукой, бежала в ванную.
На седьмом месяце пришлось уйти в декрет раньше срока — давление скакало, врачи настаивали на покое. Теперь она была дома целыми днями. Наедине с Раисой Михайловной, которая работала через день.
— Раз дома сидишь — готовь. Я с ног валюсь, а ты лежишь.
— Мне врач сказал меньше двигаться...
— Врачи много чего говорят. Двигаться надо, иначе потом не выносишь.
Марина готовила. Стоя у плиты с огромным животом, помешивая кашу, чувствуя, как ноет спина. Костя приходил с работы, ел, благодарил маму за ужин.
— Это Марина приготовила, — однажды сказала она.
— Да? Ну, молодец, — он потрепал её по плечу и ушёл смотреть телевизор.
Родился Егорка — три двести, пятьдесят один сантиметр, здоровенький, горластый. Марина смотрела на него и плакала от счастья. Первые недели слились в один бесконечный день: кормления, пелёнки, бессонные ночи.
Раиса Михайловна помогала. По-своему.
— Ты неправильно его держишь. Голову надо поддерживать.
— Я поддерживаю...
— Не так. Дай сюда.
Она забирала Егорку, укачивала, приговаривая что-то. Марина стояла рядом, чувствуя себя ненужной.
— Костенька, посмотри, какой внук у меня, — говорила свекровь, когда сын приходил с работы. — Весь в тебя. Вылитый ты в детстве.
«Внук у меня». Не «у нас». Не «у вас». У неё.
Марина молчала. Улыбалась. Терпела.
Егорке исполнился год. Потом полтора. Он начал ходить, говорить первые слова. «Мама» — первое. «Баба» — второе. Раиса Михайловна обиделась.
— Почему «баба»? Я его учила говорить «бабушка». Красивее же.
— Он маленький ещё, Раиса Михайловна. Научится.
— Ты его вообще не развиваешь. Другие дети в его возрасте уже стихи читают.
Марина стиснула зубы. Сосчитала до десяти. Выдохнула.
— Я занимаюсь с ним каждый день.
— Плохо занимаешься, значит.
К двум годам Егорка действительно начал говорить «бабушка». Раиса Михайловна сияла, подхватывала его на руки, целовала в обе щёки.
— Вот умница моя! Бабушкин любимчик!
Марина смотрела и чувствовала странное — не ревность, нет. Что-то другое. Будто её постепенно вытесняют из собственной жизни.
Костя по-прежнему ничего не замечал. Работал, приходил уставший, ел, ложился спать. По выходным помогал маме с мелким ремонтом — кран подтекает, розетка искрит, дверь скрипит. Марина с Егоркой гуляли во дворе, пока он возился с инструментами.
— Ты совсем с ребёнком не занимаешься, — сказала она однажды вечером. — Он тебя почти не видит.
— Я работаю, Марин. Деньги сами не появляются.
— Я знаю. Но хотя бы в выходные...
— В выходные маме помочь надо. Она одна, сама не справится.
Марина хотела сказать: а я? Я тоже одна. Одна с ребёнком, одна в этом доме, одна против твоей мамы. Но промолчала. Как всегда.
Три года. Тысяча дней. Марина считала — не специально, само получалось. Каждое утро просыпалась с мыслью: ещё один день. Ещё один день в чужом доме, под чужим контролем, по чужим правилам.
Раиса Михайловна давно перестала притворяться. Теперь она открыто командовала, критиковала, указывала. Марина делала не то, говорила не так, воспитывала неправильно. Егорка одет не по погоде, ест не вовремя, спит не столько, сколько нужно.
— Ты его избалуешь. Нельзя на руки брать по первому писку.
— Он просит, я беру.
— Вот и вырастет маменькин сынок. Как Костя.
Марина посмотрела на свекровь. Та не заметила, что сказала. Или заметила, но ей было всё равно.
«Маменькин сынок». А чей же ещё? Кто его таким вырастил?
Переломный момент случился в обычный вторник. Марина забирала Егорку из садика, куда его наконец взяли в два с половиной года. Воспитательница попросила задержаться.
— У вас всё в порядке дома? — спросила она осторожно.
— Да, а что?
— Егор сегодня сказал... — она замялась. — Сказал, что бабушка ругает маму. Что мама плачет. Что он боится, когда они кричат.
Марина почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Спасибо, что сказали.
Всю дорогу домой она молчала. Егорка болтал что-то про машинки и песочницу, а она думала. Её сын боится. Её трёхлетний сын боится криков в собственном доме.
Вечером, когда Егорка уснул, она вышла на кухню. Раиса Михайловна мыла посуду, Костя сидел за столом с телефоном.
— Нам нужно поговорить, — сказала Марина.
— О чём? — свекровь обернулась.
— О нас. О том, как мы живём.
— А что не так?
— Всё не так, Раиса Михайловна. Три года я молчу, терплю, делаю как вы говорите. Но больше не могу.
Костя поднял глаза от телефона.
— Марин, что случилось?
— Воспитательница сегодня сказала — Егорка боится. Боится, когда мы с твоей мамой ссоримся. Боится криков.
— Каких криков? — Раиса Михайловна всплеснула руками. — Я никогда на него не кричу!
— На него — нет. На меня — да.
Тишина. Костя смотрел то на Марину, то на мать.
— Я делаю для вас всё, — голос свекрови стал выше. — Готовлю, убираю, с ребёнком сижу. А она мне — такое?
— Вы делаете для себя, — Марина говорила тихо, но твёрдо. — Вы командуете, потому что это ваш дом, ваши правила, ваша жизнь. А мы — приложение. Удобное дополнение к вашему существованию.
— Костя! Ты слышишь, что она говорит?
Костя молчал. Марина видела, как он мнётся, как не может выбрать сторону. Три года она ждала, что он выберет её. Три года надеялась.
— Нам нужно съехать, — сказала она. — Найти своё жильё и жить отдельно.
— Куда вы денетесь? — Раиса Михайловна усмехнулась. — Денег нет, квартиры нет, Костя один работает. Куда?
— Снимем.
— На что?
— Я выйду на работу. Найдём садик с продлёнкой. Справимся.
Свекровь повернулась к сыну.
— Костя, скажи ей. Скажи, что это бред.
Он молчал. Марина видела, как дёргается мышца у него на скуле. Как он сжимает кулаки. Как борется с собой.
— Марин права, — наконец сказал он. — Нам нужно своё.
Раиса Михайловна побелела.
— Что?
— Мы должны жить отдельно, мам. Так будет лучше для всех.
— Для всех? — голос свекрови задрожал. — Для кого — для всех? Для неё? — она ткнула пальцем в Марину. — Это она тебя настроила! С самого начала! Я знала, знала, что она не такая!
— Мам, перестань.
— Не перестану! — Раиса Михайловна схватила кухонное полотенце, скомкала в руках. — Я одна тебя растила! Всё для тебя делала! А ты — вот так?
— Я не бросаю тебя, мам. Мы будем приезжать, помогать...
— Не надо мне вашей помощи! — она швырнула полотенце на стол. — Идите! Уходите! Посмотрим, как вы там без меня!
Марина стояла молча, наблюдая. Вот оно — истинное лицо. Без маски заботливой бабушки, без притворной доброты. Страх потерять контроль. Страх остаться одной.
Следующие недели были невыносимыми. Раиса Михайловна то не разговаривала с ними вообще, то устраивала сцены. Плакала, кричала, обвиняла. Егорка прятался в комнате, когда слышал бабушкин голос.
Марина искала квартиру. Звонила по объявлениям, ездила на просмотры. Цены кусались, но она не сдавалась. Костя помогал — неуверенно, виновато, но помогал.
— Мне тяжело, — признался он однажды ночью. — Я всю жизнь с ней. Не знаю, как по-другому.
— Я понимаю, — Марина взяла его за руку. — Но нам нужно научиться. Вместе.
Он кивнул. В темноте его лицо казалось чужим и знакомым одновременно. Три года она жила с этим человеком, родила от него ребёнка — а всё равно не до конца знала. Может, теперь узнает.
Квартиру нашли через месяц. Однушка на окраине, старый дом, скрипучие полы. Но своя. Собственная. С дверью, которую можно закрыть.
В день переезда Раиса Михайловна не вышла из комнаты. Марина собирала вещи, укладывала в сумки. Егорка крутился рядом, хватал свои игрушки.
— Мама, а мы к бабушке вернёмся?
— Нет, зайка. Мы теперь будем жить в своём доме.
— А бабушка приедет?
Марина помолчала.
— Может быть. Когда-нибудь.
Костя вынес последнюю сумку, остановился в прихожей. Посмотрел на закрытую дверь материной комнаты.
— Мам! — позвал он. — Мы уезжаем!
Тишина.
— Мам, я приеду на неделе. Проверю, как ты тут.
Ничего.
Он постоял ещё секунду, потом резко развернулся и вышел. Марина видела его лицо — бледное, напряжённое. Но он шёл. Шёл к машине, к ней, к их новой жизни.
Однушка пахла старой краской и чужой жизнью. Марина открыла окно, впустила осенний воздух. Егорка бегал по комнате, заглядывал в углы.
— Тут маленько, — сказал он серьёзно.
— Маленько, но наше, — Марина присела перед ним. — Здесь будет твоя кроватка, вот тут — наша с папой, а здесь — твои игрушки. Хорошо?
Он кивнул. Потом вдруг обнял её за шею, крепко, по-детски.
— Мама, а тут можно громко разговаривать?
Марина сглотнула комок в горле.
— Можно, зайка. Тут всё можно.
Вечером сидели на полу, ели бутерброды. Мебели ещё не было — только матрас в углу и пара табуреток. Егорка уснул прямо на одеяле, обняв плюшевого медведя.
Костя смотрел в окно. За стеклом темнело, зажигались фонари.
— Странно, — сказал он. — Тихо.
— Это не странно, — Марина подошла, обняла его сзади. — Это правильно.
Он накрыл её руки своими.
— Прости, что так долго. Что не понимал.
— Главное — понял сейчас.
Они стояли так, обнявшись, в пустой комнате чужой пока квартиры. За окном шумел город, где-то сигналила машина, лаяла собака. Обычные звуки обычной жизни.
Через неделю Костя съездил к матери. Вернулся хмурый, молчаливый.
— Как она? — спросила Марина.
— Нормально. Не разговаривает со мной, но живёт.
— Время нужно.
— Да.
Он сел на табурет, уронил голову в ладони.
— Я всё думаю — может, зря? Может, надо было остаться?
Марина подошла, положила руку ему на плечо.
— Посмотри на Егорку, — она кивнула на сына, который строил башню из кубиков посреди комнаты. — Он смеётся. Не прячется, не боится. Смеётся.
Костя поднял глаза. Егорка и правда смеялся — звонко, открыто, как смеются счастливые дети.
— Мы сделали правильно, — сказала Марина. — Сложно, больно, но правильно.
Он кивнул. Притянул её к себе, обнял.
— Спасибо, — прошептал. — Что не сдалась.
Раиса Михайловна позвонила через месяц. Марина увидела её имя на экране и замерла.
— Да?
— Мариночка... — голос свекрови дрожал. — Можно я приеду? На Егорку посмотреть?
Марина помолчала. Вспомнила три года. Унижения, слёзы, бессилие. Вспомнила — и выдохнула.
— Приезжайте, Раиса Михайловна.
Свекровь приехала с пирогом. Стояла в дверях, маленькая, постаревшая за этот месяц. Егорка выглянул из-за Марины.
— Баба!
Он побежал к ней, обнял за ноги. Раиса Михайловна присела, прижала его к себе.
— Внучек мой...
Марина смотрела на них. Злость — та, что копилась годами — куда-то ушла. Осталась усталость. И странное облегчение.
— Проходите, — сказала она. — Чай будете?
Свекровь подняла на неё глаза. Мокрые, красные.
— Буду. Спасибо.
Они сидели на кухне — маленькой, тесной, но своей. Пили чай, ели пирог. Егорка показывал бабушке свои рисунки. Раиса Михайловна кивала, хвалила, улыбалась.
— Уютно у вас, — сказала она тихо. — Не думала, что... — она не договорила.
— Мы стараемся, — ответила Марина.
Свекровь посмотрела на неё. Долго, внимательно.
— Я была неправа, — слова давались ей с трудом. — Во многом. Не во всём, но... во многом.
Марина кивнула. Не простила — рано ещё. Но услышала.
— Мы не враги, Раиса Михайловна. Никогда не были. Просто... нам нужно своё. Понимаете?
Свекровь помолчала. Потом кивнула.
— Понимаю. Теперь понимаю.
Когда она уехала, Костя обнял Марину.
— Ты молодец.
— Мы молодцы, — поправила она.
Вечером, укладывая Егорку спать, Марина лежала рядом с ним, гладила по голове. За окном шумел город, в соседней комнате Костя смотрел телевизор — негромко, чтобы не мешать.
— Мама, — прошептал Егорка, уже засыпая, — мне тут нравится.
— Мне тоже, зайка. Мне тоже.
Она закрыла глаза. Три года — позади. Впереди — своя жизнь. Непростая, небогатая, но своя.
И это было главное.