— Ты вообще не думаешь головой, да? — Марина стояла посреди кухни с видом прокурора, которому дали двойную порцию полномочий. — Я сказала: достань мне куртку с верхней полки. Это так сложно?
Катя не оторвалась от телефона. Большой палец скользил по экрану — вверх, вверх, вверх.
— Сама достань. У тебя руки есть.
— У меня маникюр свежий! — Марина выбросила вперёд растопыренную пятерню, как будто предъявляла улику. — Ты что, не видишь?
— Вижу. Красивый. До свидания.
Хлопок ладони по столу. Марина умела делать это с таким звуком, что казалось — трескается не дерево, а само терпение.
— Катька, я не шучу. Мне через двадцать минут выходить. Лёня ждёт.
— Ну и иди к своему Лёне. Я тут при чём?
Это была обычная суббота в квартире на Садовой, где жили три человека: мама Людмила Петровна, Катя — двадцать три года, работала в аптеке, читала книги и терпеть не могла, когда её трогали раньше полудня — и Марина. Младшая. Двадцать лет. Студентка. Специальность — «получать всё, что хочу, желательно чужими руками».
— Мам! — Марина развернулась в сторону коридора. — Мам, скажи ей!
Людмила Петровна появилась в дверях с тряпкой в руке. Она мыла ванную и успела только до половины.
— Девочки, не орите. Катя, достань сестре куртку.
— Мам, я ем.
— Ты в телефоне сидишь.
— Я ем и сижу в телефоне. Это называется многозадачность.
Марина фыркнула — коротко, победно — и уже потянулась за табуреткой.
— Не надо, — бросила Катя, отложила телефон и встала. — Сама достану. Только чтоб последний раз.
— Ты это говоришь каждый раз уже года три.
— Значит, я оптимист.
Куртка была снята, брошена на спинку стула. Марина подхватила её, даже не посмотрев на сестру, уже крутясь перед зеркалом в коридоре.
— Катька, а ты мне духи не одолжишь? Те, французские?
Пауза была такой плотной, что в неё можно было завернуть что-нибудь хрупкое.
— Нет.
— Почему?
— Потому что в прошлый раз ты «одолжила» мой свитер и вернула его через четыре месяца со сломанной пуговицей.
— Я не нарочно!
— Марина. Нет.
Хлопнула входная дверь. Стало тихо. Людмила Петровна вернулась в ванную. Катя посмотрела на свою тарелку с остывшей гречкой, вздохнула и снова взяла телефон.
Через сорок минут Марина вернулась.
— Я забыла кошелёк, — сказала она, пролетая мимо кухни.
— Серьёзно? — Катя даже не повернулась.
— И... слушай, Кать, ты мне до пятницы не займёшь тысячу? Ну или полторы. Лёня в кино зовёт, а карта заблокирована.
— Почему заблокирована?
Пауза.
— Ну... я чуть-чуть перерасходовала.
— Чуть-чуть — это сколько?
— Ну... в ноль ушла. Почти.
Катя медленно подняла взгляд. Марина стояла в дверях кухни с самым невинным выражением лица, на какое была способна. А была она способна на многое — большие глаза, чуть опущенные уголки губ, голос на полтона выше обычного.
— Марина, я сама живу от зарплаты до зарплаты.
— Ну и что? Ты же работаешь. У тебя есть.
— То, что у меня есть — это моё.
— Ты жадная.
— Я экономная. Разница принципиальная.
Марина развернулась, ушла в свою комнату, хлопнув дверью так, что с полки в коридоре упал магнит с Барселоны. Катя смотрела на него с пола секунды три, потом встала, подняла и поставила обратно.
Вечером, когда мама ушла к соседке, Марина вышла на кухню с видом человека, который готов к переговорам, но на своих условиях.
— Кать, давай поговорим нормально.
— Давай.
— Ты злишься на меня.
— Нет. Я просто устала.
— От чего?
Катя отложила книгу. Посмотрела на сестру — по-настоящему, без спешки.
— Марин, ты помнишь, как я год назад копила на курсы? Откладывала три месяца. А ты взяла из моей заначки две тысячи «на три дня». Вернула?
Марина открыла рот. Закрыла.
— Я... забыла.
— Именно. Ты не злая. Ты просто не думаешь, что это важно. Что мои вещи, мои деньги, моё время — это важно.
— Кать...
— Я не прошу извинений. Я прошу — просто подумай один раз, прежде чем что-то попросить. Один раз.
Следующие два дня Марина ходила тихо. Почти демонстративно тихо. Сама достала себе чашку. Сама помыла за собой тарелку. Людмила Петровна смотрела на это с таким лицом, будто в квартире завёлся домовой и начал вести хозяйство.
— Катя, ты что с ней сделала? — спросила она шёпотом в коридоре.
— Поговорила.
— И всё?
— И всё.
Но в среду вечером Марина постучала в Катину комнату. Вошла, встала у двери, помяла в руках угол своей толстовки.
— Кать, мне нужна помощь. Реальная. Не деньги. — Она говорила в пол. — У меня по статистике хвост. Если не сдам до пятницы — отчислят.
Катя смотрела на неё.
— Почему раньше не сказала?
— Ну... думала, сама разберусь.
— Ты вообще учебник открывала?
— Открывала. Закрывала. Там страшно.
Несмотря на всё, Катя почувствовала что-то очень знакомое — то самое чувство, с которым в детстве брала сестру за руку, когда та боялась темноты.
— Садись. Будем разбираться.
— Ты серьёзно?
— Садись, говорю. Только чур — записываешь сама. У меня руки не казённые.
Марина села. Достала тетрадь. Посмотрела на сестру с выражением, которое трудно было назвать — не благодарность, не облегчение, что-то посередине.
— Кать.
— Что?
— Свитер я вправду нечаянно. Там нитка зацепилась.
— Я знаю.
— И деньги... я отдам. Честно.
— Посмотрим.
Они сидели до часу ночи. Катя объясняла, Марина скрипела ручкой и иногда говорила такие вещи, что Катя смеялась — против воли, коротко, но смеялась.
В пятницу Марина сдала хвост на четвёрку.
Вернувшись домой, она зашла на кухню, где Катя пила чай, молча поставила перед ней шоколадку и ушла к себе.
Катя посмотрела на шоколадку. Потом на закрытую дверь.
Взяла. Отломила кусочек.
Может, не последний раз.
Шоколадка кончилась в воскресенье. А вместе с ней — короткое перемирие.
Всё началось с холодильника.
— Кать, ты съела мой йогурт? — Марина стояла у открытой дверцы с таким видом, будто обнаружила пропажу фамильных драгоценностей.
— Какой йогурт?
— Персиковый. Я его вчера поставила.
— Марин, я не ем йогурты. Я от них пучит.
— Ну кто-то же съел!
Людмила Петровна деликатно кашлянула у плиты.
— Мам, — Марина развернулась, — это ты?
— Я не знала, что он твой. Там подписи не было.
— А что, в нашем холодильнике теперь надо подписывать еду?!
— В нашем холодильнике, — сказала Катя, не поднимая глаз от кружки, — живут три человека с разными аппетитами. Купи новый.
— Я потрачу деньги, которых у меня нет, потому что ты не дала мне взаймы!
— Причинно-следственная связь у тебя просто блеск.
— Не умничай!
— Не кричи с утра.
Марина захлопнула холодильник. Открыла снова. Захлопнула ещё раз — на этот раз с чувством.
— Знаете что, — произнесла она с неожиданным спокойствием, которое бывает только перед настоящим скандалом, — я вообще думаю съехать.
Людмила Петровна перестала мешать кашу.
Катя подняла взгляд.
— Куда? — спросила она ровно.
— К Лёне.
Тишина была такой, что было слышно, как капает кран.
— Ты с ним встречаешься три месяца, — сказала мама осторожно.
— И что? Он предложил. Сказал, что рад.
— Марина, — Катя говорила медленно, как будто выбирала каждое слово из большой кучи ненужных, — ты понимаешь, что съехать — это не только новая жизнь? Это коммуналка, продукты, бытовые вопросы. Там не будет мамы, которая сварит кашу.
— Я сама умею варить кашу!
— Когда ты последний раз это делала?
Пауза.
— Это неважно.
— Это очень важно, Марин.
— Вы просто не хотите, чтобы я жила своей жизнью! Вам удобно, когда я здесь, под контролем, маленькая и зависимая!
— Нам удобно, когда ты не принимаешь решения из-за того, что кто-то съел твой йогурт, — отрезала Катя.
Марина ушла в комнату. Дверь на этот раз не хлопнула — и это было хуже. Людмила Петровна посмотрела на Катю.
— Может, зря ты так.
— Мам, она собирается переехать к парню, которого знает с августа.
— Она взрослая.
— Она взрослая, которая не знает, что йогурт надо подписывать, если не хочешь его лишиться.
Людмила Петровна вздохнула тем особым образом, который означал: ты права, но я всё равно переживаю.
Днём Катя постучала к сестре.
— Не заперто.
Марина лежала на кровати, смотрела в потолок, держала в руках телефон экраном вниз. Это само по себе было тревожным знаком — Марина без активного телефона в руках была как компас без севера.
— Ты правда хочешь к нему переехать? — спросила Катя, садясь на край кровати.
— Не знаю.
— Это честно.
— Просто... — Марина помолчала. — Мне иногда кажется, что здесь я всегда буду младшей. Всегда буду той, которую поправляют, учат, объясняют. А там я буду просто Марина.
Катя ничего не сказала. Смотрела на сестру.
— Это не значит, что вы плохие, — добавила Марина быстро. — Просто...
— Я понимаю, — сказала Катя. — Правда понимаю.
Она и правда понимала. Потому что сама когда-то лежала вот так и думала то же самое.
— Поговори с Лёней нормально, — сказала она наконец. — Не про переезд. Про то, как вы будете жить. Кто за что платит, кто убирает, что будет, если поссоритесь. Реальные вещи.
— Ты романтику убиваешь.
— Я убиваю иллюзии. Романтика от этого не умирает. Просто становится честнее.
Марина повернулась на бок, посмотрела на сестру.
— Кать, а ты когда-нибудь хотела съехать?
— Каждый раз, когда ты хлопаешь холодильником.
Марина засмеялась — неожиданно, от живота.
И напряжение, которое копилось с утра, треснуло и рассыпалось. Не исчезло. Просто перестало давить.
Лёня приехал в четверг.
Никто его не ждал. Марина не предупредила — или забыла, или специально, что в её исполнении было примерно одинаково. Катя открыла дверь в восемь вечера, думая, что это курьер с её заказом, и обнаружила незнакомого парня с сумкой через плечо и выражением человека, который уже принял решение.
— Вы, наверное, Катя, — сказал он. — Марина говорила.
— Что говорила?
— Что вы... строгая.
Катя посторонилась молча. Пропустила. Закрыла дверь.
Из комнаты вылетела Марина — радостная, взбудораженная, с блеском в глазах, который Катя помнила с детства: так сестра выглядела перед чем-то, что она уже решила, но ещё не объявила.
— Лёнь, ты пришёл! — и тут же, не меняя тона, Катя: — Мы поговорили с Лёней. Мы решили. Я переезжаю в эту субботу.
Пауза.
Людмила Петровна вышла из кухни с полотенцем в руках.
— В какую субботу? — спросила она очень тихо.
— В эту. Послезавтра.
— Марина...
— Мам, я взрослая! Мне двадцать лет, я сама решаю, где жить!
Лёня стоял у порога с видом человека, который внезапно понял, что попал не на переговоры, а на что-то значительно серьёзнее. Он был высокий, аккуратный, с тихими глазами. Катя посмотрела на него внимательно — он не выглядел плохим. Но это ничего не значило.
— Лёня, — сказала она, — пройдите на кухню. Чай будете?
— Э... да, спасибо.
— Катя, что ты делаешь? — зашипела Марина.
— Чай завариваю. Ты же слышала.
На кухне стало тесно. Людмила Петровна села к столу и сложила руки — жест человека, который готовится слушать, но уже знает, что услышанное ему не понравится. Марина встала у стены, скрестила руки. Лёня устроился на краю табуретки — осторожно, как на чужой территории.
Катя поставила чайник. Повернулась.
— Лёня, вы работаете?
— Да. В айти. Удалённо.
— Квартира ваша или съёмная?
— Съёмная. Однушка, в Кировском районе.
— Сколько платите?
— Катя! — Марина дёрнулась.
— Марина, я спрашиваю не из любопытства.
Лёня посмотрел на Марину. Она кивнула — нервно, коротко.
— Двадцать пять тысяч, — сказал он. — Делим пополам. Планировали.
— Значит, Марина платит двенадцать пятьсот. — Катя смотрела на сестру. — Плюс продукты, плюс бытовое. У тебя стипендия шесть тысяч. Подработки нет. Мам, ты собираешься помогать?
Людмила Петровна молчала. Это был ответ.
— Я найду подработку, — сказала Марина. Голос стал тверже. — Я не маленькая.
— Марин, ты три недели назад не могла дойти до магазина за хлебом, потому что было лень.
— Это другое!
— Это именно то. — Катя говорила ровно, без злости, и это почему-то было хуже, чем если бы она кричала. — Ты умеешь хотеть. Ты не умеешь делать то, что не хочешь, но надо.
— Ты не веришь в меня.
— Я очень в тебя верю. Именно поэтому говорю.
Лёня кашлянул.
— Может... — начал он осторожно.
— Лёня, вы её любите? — спросила Катя прямо.
Он не смутился. Посмотрел на Марину.
— Да.
— Тогда скажите ей честно: вы готовы к тому, что первые месяцы будет трудно? Что она будет злиться, потому что устала, потому что денег не хватает, потому что быт — это не романтика?
Он помолчал. Потом сказал:
— Я готов.
— А вы? — Катя посмотрела на сестру.
Марина молчала. Долго. Слишком долго для человека, который только что всё решил.
— Я не знаю, — сказала она наконец. Тихо. По-настоящему тихо, без театральности.
Людмила Петровна у стола закрыла глаза на секунду.
— Вот это честно, — сказала Катя.
— Но я хочу попробовать, — добавила Марина, и в голосе что-то переключилось — упрямство стало другим, не детским. — Я имею право попробовать. Даже если будет трудно. Даже если я облажаюсь.
Катя смотрела на неё. На эту девчонку, которая всю жизнь брала чужое, хлопала дверями, забывала возвращать деньги — и которая сейчас стояла у стены с побелевшими костяшками сжатых рук и говорила правду.
— Имеешь, — сказала Катя. — Но суббота — это рано.
— Почему?
— Потому что ты не собрана. Потому что мама не готова. Потому что ты должна сначала поговорить с деканатом насчёт сессии — там же ещё один хвост висит, я слышала.
Марина открыла рот. Закрыла.
— Откуда ты знаешь про хвост?
— Мама сказала. Мама всё знает, просто делает вид, что нет.
Людмила Петровна не стала отрицать.
— Через месяц, — сказала Катя. — Закроешь сессию, найдёшь хоть какую-то подработку, соберёшься нормально. И переезжай. Мы поможем.
— Мы? — переспросила Марина.
— Я помогу. Упакую, довезу, даже шкаф соберу, если Лёня не умеет читать инструкции.
Лёня тихо сказал:
— Я умею.
— Хорошо. Тогда буду рядом на случай, если что-то пойдёт не так.
Марина смотрела на сестру. В глазах что-то стояло — не слёзы ещё, но близко.
— Ты всё равно считаешь меня ребёнком, — сказала она.
— Нет. — Катя взяла кружку с чаем, которую так и не отдала Лёне. — Я считаю тебя человеком, который торопится. Это другое.
Месяц пролетел так, как летят месяцы, когда знаешь, что в конце что-то изменится — быстро и одновременно бесконечно.
Марина закрыла хвост. Не на пятёрку — на три с плюсом, но закрыла. Нашла подработку: два вечера в неделю сидела с соседским ребёнком, получала немного, но получала сама. Людмила Петровна ходила по квартире с лицом человека, который приготовился к операции — всё понимает, всё принял, но легче от этого не стало.
В пятницу вечером Катя помогала Марине паковать вещи.
— Это берёшь? — Катя держала в руках какую-то мятую футболку с надписью на английском.
— Берю.
— Это слово пишется через «у».
— Я знаю. Я так говорю для атмосферы.
Катя бросила футболку в сумку.
Они работали молча — не тяжёлым молчанием, а тем, которое бывает между людьми, когда слова уже сказаны и осталось только делать. Марина складывала, Катя утрамбовывала. Иногда Марина доставала что-нибудь и говорила: это твоё, я брала — и клала в сторону. Катя не комментировала. Просто складывала обратно в свои вещи.
— Кофту помнишь? — спросила вдруг Марина.
— Какую?
— Серую. С пуговицами. Я её в десятом классе взяла.
— И где она?
— Я её... подруге отдала. Случайно.
Катя остановилась. Посмотрела на сестру.
— Как отдала случайно?
— Ну она примерила, и я сказала, что ей идёт. А потом забыла, что она твоя.
— Марина.
— Я куплю новую. Честно. Вот первую нормальную зарплату получу — куплю.
— Не надо новую. Та была любимая.
— Прости.
Это слово она произнесла без подготовки, без театральной паузы. Просто сказала — и вернулась к своей коробке.
Катя постояла секунду. Потом тоже вернулась к делу.
Утром приехал Лёня с машиной. Грузили молча, быстро, деловито. Людмила Петровна стояла у подъезда в халате поверх пальто — вышла на минуту и осталась. Смотрела, как уносят коробки.
Когда вынесли последнюю сумку, Марина подошла к маме. Они обнялись — крепко, по-настоящему, без слов. Людмила Петровна что-то шептала в макушку дочери, Марина кивала.
Потом Марина подошла к Кате.
— Ну, — сказала она.
— Ну, — ответила Катя.
— Не скучай.
— Не буду. Холодильник теперь мой целиком.
Марина засмеялась. Обняла сестру — резко, крепко, как будто боялась, что если медленно, то не решится.
— Кать, — сказала она в плечо, — ты вообще-то нормальная.
— Это самое доброе, что ты мне говорила.
— Не привыкай.
Она ушла к машине. Лёня помог ей с дверью. Людмила Петровна помахала рукой.
Катя не махала. Просто смотрела, как машина выезжает со двора. Как исчезает за поворотом.
Потом вернулась домой. Прошла на кухню. Открыла холодильник — и увидела на средней полке, прямо по центру, один персиковый йогурт. С наклейкой, на которой корявым маркером было написано: Катин. Не трогать.
Она стояла и смотрела на него дольше, чем нужно.
Потом закрыла холодильник. Поставила чайник. Села к столу.
За окном шумел обычный двор — голоса, чья-то музыка, скрип качели. Квартира была тихой. Непривычно тихой.
Катя достала телефон. Написала сестре: Доехали?
Ответ пришёл через минуту.
Да. Тут шкаф уже собрали без тебя. Лёня умеет. Ты была неправа.
Катя улыбнулась.
Написала: В первый раз.
И убрала телефон.