— Ты вообще в себе, Кирилл? Ты только что решил, что в нашу однушку въедет твоя мама — и называешь это «обсудить»?
Лена даже не сразу поняла, что сказала вслух. Слова выскочили раньше мыслей — как кипяток из чайника, когда забыли крышку.
Кирилл стоял в прихожей, одной рукой держал телефон, другой — уже привычно ковырялся в кармане куртки, будто там лежала кнопка «отменить разговор». На лице у него было то выражение мужчины, который пришёл не договариваться, а уведомить.
— Лен, ну не начинай с крика. Я же нормально сказал. Мама поживёт у нас… чуть-чуть.
— «Чуть-чуть» — это сколько? Два дня? Две недели? Два сезона на ТНТ? — Лена подняла глаза от ноутбука. — Ты понимаешь, что мы тут вдвоём едва помещаемся? Я работаю дома. Я тут живу. И, к слову, квартиру покупала я.
Он поморщился, как от зубной боли. Ему всегда было неприятно слышать эту фразу. Не потому что она была неправдой — как раз наоборот.
— Вот опять. Как будто я к тебе подселился, как квартирант. Мы муж и жена. Всё общее.
— У нас общее — сковородка и кот, — ровно сказала Лена. — И то кот сомневается.
Кошка Мотя, почувствовав напряжение, перестала вылизывать лапу и, не торопясь, ушла под диван. У Моти была философия: в любой непонятной ситуации — исчезнуть. У Лены философии не было, зато был опыт.
Кирилл встал ближе к столу, заглянул на экран, хотя там была обычная таблица и обычные цифры, то есть ровно то, что людей типа Кирилла убаюкивает: ничего не требует, ничего не спрашивает, просто существует.
— Лен, маме реально негде сейчас. У них там с соседями… ты не в курсе, там такие склоки. И вообще, ей тяжело одной.
— Кирилл. — Лена сняла очки и положила на стол. Это был опасный жест: очки она обычно снимала, когда переставала притворяться, что спокойна. — Ты её спросил, на сколько она собирается? Или ты, как всегда, решил «за всех»?
— А что тут спрашивать? Она поживёт — и обратно. Ты же не зверь.
— Я не зверь. Я человек, который хочет прийти вечером домой и не слушать, как чужой человек хозяйничает у меня на кухне и оценивает мои чашки. И, кстати, «чужой человек» — это не оскорбление. Это факт.
Кирилл вздохнул тяжело и выразительно, как будто тянул на себе ипотеку, троих детей и ещё моральный долг перед всем человечеством.
— Ты стала какая-то… колючая. Раньше ты была мягче.
— Раньше я была глупее, — не улыбаясь сказала Лена. — И намного вежливее с теми, кто меня не спрашивает.
Он на секунду замолчал. В комнате стало слышно, как на кухне капает кран. Кап-кап. Как метроном: «не туда, не туда, не туда».
— Мама приедет завтра, — наконец сказал Кирилл, и голос у него был уже не просьбой, а фактом. — Я просто предупреждаю, чтобы ты не устраивала… сцен.
Лена смотрела на него долго, будто пыталась разглядеть под привычным лицом что-то новое. Или старое, что она всё время не замечала.
— Хорошо, — сказала она неожиданно спокойно. — Пусть приедет. Только потом не удивляйся, если и я начну делать вещи без обсуждения. Например, менять замки. Просто предупреждаю.
Кирилл дёрнул плечом, будто отмахнулся от комара.
— Ты драматизируешь.
— Ты недооцениваешь, — ответила Лена.
Он хлопнул дверью так, что в коридоре звякнуло зеркало, а Мотя под диваном издала тихий протестующий звук, похожий на «ну вот опять».
Лена взяла чашку, поднесла к губам — кофе давно остыл. И это было очень символично и очень по-русски: ты всё надеешься на тёплое, а получаешь ледяное, но продолжаешь пить, потому что «куда деваться».
Лидия Петровна въехала на следующий день в полдень.
Въехала — это подходящее слово. Не «пришла», не «приехала». Именно въехала: с двумя чемоданами на колёсиках, клетчатой сумкой, пакетом из магазина хозяйственных товаров и видом человека, который заранее знает: здесь его не ждали, но это не имеет значения.
— Леночка! — бодро пропела она в дверях, словно они не виделись тысячу лет, и Лена все эти годы мечтала именно о ней. — Ну здравствуй, родная. Ой, какая у вас теснота… но ничего, я ужмусь, я человек непривередливый.
Лена стояла в стороне и думала, что непривередливые люди обычно не привозят с собой шесть пар тапок и свой половник. Но мысли оставила при себе. Она решила: сначала посмотрим, как будет. Иногда реальность сама всё объясняет.
Кирилл суетился, как официант на банкете: то подхватит чемодан, то подаст воду, то скажет матери: «Осторожно, порожек». Лена ловила себя на странном чувстве: будто она сейчас не хозяйка дома, а случайный свидетель чужой радости.
— Вот сюда, мам, на диванчик, — тараторил Кирилл. — Лен, ты не против, если мама в комнате разместится? Я на раскладушке… в кухне как-нибудь.
— Конечно, — сказала Лена. — В кухне как-нибудь. Там, где я работаю и ем. Прекрасный план.
Лидия Петровна уже успела снять пальто, повесить его на самый лучший крючок и оценить прихожую взглядом ревизора.
— Скажу честно, Леночка, у тебя тут… своеобразно. Я бы коврик другой постелила, этот как будто из офиса. Но дело хозяйское.
Лена молча кивнула. Она знала этот стиль: «дело хозяйское» всегда означало «ты всё делаешь не так, но я тебе пока разрешаю».
На кухне Лидия Петровна открыла шкафчик — без разрешения, без паузы, как будто шкафчик был её с рождения.
— Ага. Вот где у тебя крупы. — Она удовлетворённо кивнула. — Ничего, жить можно. Только вот соль у тебя странная какая-то. Йодированная? Ты осторожнее, от неё вкус меняется.
— От неё меняется не вкус, а настроение, — тихо сказала Лена.
— Что?
— Ничего.
Кирилл сделал вид, что не слышит. Ему вообще было удобно жить в мире, где неудобные фразы — это шум в эфире.
Вечером Лена села за ноутбук. Работа пошла тяжело: в комнате кто-то дышал, шуршал, ходил из угла в угол, и весь дом будто стал общим организмом без права на тишину.
Лидия Петровна, устроившись на диване, включила телевизор. Громкость была такой, словно в квартире шла эвакуация, а диктор должен был перекричать сирену.
— Лидия Петровна, можно потише? — попросила Лена, стараясь говорить спокойно.
— А? — повернулась та. — Ты что сказала? Я плохо слышу, когда тихо.
— Я сказала: можно потише.
— А-а-а. — Лидия Петровна кивнула и… сделала ещё громче. — Вот так лучше.
Лена не стала спорить. Она просто надела наушники, включила белый шум и подумала: «Ладно. Это испытание на выдержку. Кто сорвётся — тот проиграл».
Через три дня Лена поняла: проигрывать в этой игре будет она. Потому что против неё играли командой.
Сначала пропала мелочь.
Какая-то тряпка для пола, которую Лена любила — не потому что это был предмет искусства, а потому что к ней привыкаешь, как к старому свитеру: она была нормальная, удобная, без выкрутасов. На её месте появилась другая, яркая, с рисунком лимонов. Лидия Петровна сообщила об этом вечером, между делом, как о погоде.
— Я твою тряпку выкинула, Лен. Она была ужасная. Купила новую, хорошую.
— Выкинули? — переспросила Лена.
— Ну да. Чего хранить хлам?
Лена посмотрела на Кирилла. Кирилл сделал лицо «ну правда, чего ты».
Потом исчезли две чашки. Те самые, которые Лена привезла из поездки в Казань. Она не была коллекционером, но у этих чашек была память — и это было важно.
— Кирилл, ты не видел мои чашки? Белые, с узором…
— Не знаю, — сказал Кирилл и уткнулся в телефон.
— Лена, ты про те, где рисунок как будто облезший? — вмешалась Лидия Петровна. — Я их убрала. Там трещина была.
— Вы их куда убрали?
— Ну… — она пожала плечами. — Куда убирают треснутое.
— В мусор?
— А куда? Треснутое — это опасно.
Лена ощутила, как внутри что-то натянулось, как резинка на старых трусах: держится, но уже на честном слове.
Через неделю пришла квитанция за коммунальные. Сумма была на треть больше.
Лена села, открыла приложение банка, проверила — да, списалось больше. Посмотрела по счётчикам: вода выросла как будто они каждую ночь устраивали подводное шоу.
— Кирилл, — сказала она вечером, — у нас что, бассейн появился?
— В смысле?
— В смысле, откуда такие цифры? Мы что, каждую ночь моем подъезд?
Лидия Петровна из комнаты отозвалась:
— Это я люблю, чтобы всё чисто. Я посуду мою тщательно. И вообще, я люблю душ.
Лена чуть не рассмеялась. «Люблю душ» у Лидии Петровны звучало так, будто она любила театр: редко, но с большим пафосом.
— Лидия Петровна, — сказала Лена, — у нас счётчики. И дом маленький. Мы все тут друг друга слышим. У нас не санаторий.
— А что ты предлагаешь? Не мыться? — обиженно спросила Лидия Петровна.
— Предлагаю не превращать мою квартиру в общежитие, — сухо ответила Лена.
Кирилл поднял голову:
— Лен, ну ты опять…
— Нет, Кирилл. Я не «опять». Я уже давно. Просто ты делал вид, что не замечаешь.
В тот вечер они впервые громко поссорились. И впервые Лидия Петровна не ушла «в комнату, чтобы не мешать», а осталась на кухне, как третейский судья.
— Скажу так, Леночка, — начала она, утирая стол так, будто стол был виноват, — ты слишком всё в деньги переводишь. У вас семья. А семья — это когда делятся.
Лена посмотрела на неё:
— Делятся тем, что есть у двоих. А у меня ощущение, что вы делитесь моим.
— Ой, да какая ты собственница, — фыркнула Лидия Петровна. — Всё тебе «моё» да «моё». Вот потому у молодых сейчас и разводы. Нормальная женщина в семье — не считает.
— Нормальная женщина в семье — не становится незаметной, — сказала Лена. — А я тут уже как мебель: на меня вешают куртки и требуют, чтобы я не скрипела.
Кирилл стукнул ладонью по столу:
— Всё! Хватит. Мама поживёт и уедет. Не надо устраивать театр.
— Театр, Кирилл, — сказала Лена, — это когда люди играют роли. А у нас всё по-настоящему. И мне не нравится моя роль.
А потом пропали украшения.
Лена не сразу заметила. Она вообще не носила золото каждый день. Было пару комплектов — подарок бабушки, ещё один от мамы на тридцать лет. Лена держала их в шкатулке на верхней полке, в коробке из-под чая. Не потому что прятала, а потому что так было удобно: коробка крепкая, крышка плотная, никто случайно не заденет.
В тот вечер Лена полезла за серьгами — у коллеги был корпоратив, надо было выглядеть не как человек, который три недели живёт в конфликте, а как человек, у которого всё хорошо и он даже иногда улыбается.
Коробка стояла не там.
Она была сдвинута ближе к краю, и крышка чуть приоткрыта. У Лены внутри сразу сделалось холодно, как будто кто-то открыл окно зимой.
Она подняла крышку. Шкатулка была пустая.
Лена стояла минуту, две, три. В голове было пусто, как в этой шкатулке. Потом мысли начали возвращаться, но не по одной, а толпой, и все — неприятные.
Она пошла на кухню. Кирилл ел макароны и смотрел видео в телефоне. Лидия Петровна что-то раскладывала по баночкам, как аптекарь в старой сказке.
— Где мои серьги? — спросила Лена.
Кирилл поднял глаза:
— Какие ещё серьги?
— Мои. Которые в коробке. Где они?
Лидия Петровна вздохнула:
— Леночка, ну что ты сразу…
— Я спрашиваю: где они?
Кирилл отложил телефон:
— Я не трогал.
— Я тоже не трогала, — быстро сказала Лидия Петровна, и эта скорость была подозрительной. — Я там только порядок наводила. У тебя всё как-то… вразнобой.
— Порядок? — Лена усмехнулась. — Вы навели порядок в моих вещах так, что теперь вещей нет?
— Лена! — Кирилл поднялся. — Ты что сейчас сказала? Ты обвиняешь мою маму?
— А кого мне обвинять, Кирилл? Кота? Соседа? Воздух?
Лидия Петровна вскинула подбородок:
— Я не воровка! Ты меня оскорбляешь!
— Тогда объясните, где мои украшения, — сказала Лена. — И почему коробка была открыта.
— Да я… да я искала пластырь! — неожиданно выдала Лидия Петровна. — У тебя везде всё раскидано, ничего не найдёшь, вот я и полезла на полки. А серьги… может, ты сама их куда-то убрала. У тебя голова всегда занята этим… компьютером.
Лена медленно села на табурет. Ей захотелось смеяться и плакать одновременно, но ни то ни другое не получалось.
— Кирилл, — сказала она тихо, — ты понимаешь, что это уже не «мама поживёт». Это уже что-то другое.
Кирилл сделал жест ладонью, будто отгонял мошку:
— Да разберёмся. Может, ты перепутала.
— Я не перепутала, — сказала Лена. — Я не сумасшедшая.
— Ну вот опять эти слова, — устало сказал Кирилл. — Никто тебя сумасшедшей не называл.
— Ещё нет, — ответила Лена. — Но вы близко.
На следующий день исчезли ключи от машины.
Лена обнаружила это утром, когда собиралась съездить в офис — редкий день, когда надо было появиться лично. Крючок в прихожей был пуст.
— Кирилл! — крикнула она. — Где ключи?
Кирилл выглянул из кухни:
— А… ну. Мы с братом взяли. На пару дней.
— Взяли? — переспросила Лена.
— Ну да. У него собеседование, ему надо съездить. Я подумал… ты всё равно сейчас не ездишь много.
— Ты подумал. — Лена почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. — Ты подумал, что можно брать мои ключи без спроса?
— Лена, ну не начинай. Это же семья.
— Семья — это когда спрашивают, — сказала Лена. — А не когда берут, потому что «и так сойдёт».
В этот момент из комнаты вышла Лидия Петровна, в халате, с полотенцем на голове.
— Леночка, ну что ты такая нервная с утра? — сказала она с той ласковостью, за которой обычно пряталась злость. — Муж помогает брату. Разве это плохо?
— Плохо то, что меня никто не спросил, — отрезала Лена.
Лидия Петровна прищурилась:
— Ой, да что спрашивать. Ты же жена. Ты должна понимать.
— Я должна понимать, что меня используют? — Лена повернулась к Кириллу. — Ты хоть раз подумал, как это выглядит со стороны?
— Мне плевать, как это выглядит со стороны, — буркнул Кирилл. — Главное, чтобы в семье было нормально.
Лена усмехнулась:
— У нас «нормально» только тем, кто берёт.
Она поехала в офис на такси, опоздала, разозлилась, а в голове весь день крутилась одна мысль: «Сколько ещё?»
Вечером она вернулась домой и увидела на кухонном столе коробку. Картонную, с надписью маркером: «ЛЕНИНЫ ШТУКИ».
Лена остановилась, как вкопанная. Это было смешно и страшно одновременно: будто в её доме провели инвентаризацию и решили — вот это можно обозначить как «штуки».
— Это что? — спросила она, хотя и так видела.
Лидия Петровна выглянула из комнаты:
— А, это я разобрала полки. У тебя столько всего… Я решила, что тебе легче будет, если всё в одном месте.
— Легче будет кому? — спросила Лена. — Мне? Или вам?
Кирилл в этот момент вошёл в квартиру, шумно стянул обувь и сказал:
— Лен, не ругайся. Мама порядок наводит. Ты же сама говорила, что у тебя всё валяется.
— Я говорила, что у меня бардак в голове, — сказала Лена. — А в квартире — мой порядок.
Она открыла коробку. Внутри лежали её документы, какие-то квитанции, старый блокнот, а сверху — пустая шкатулка.
Лена медленно подняла её и посмотрела на Лидию Петровну.
— Где серьги?
Лидия Петровна развела руками:
— Да откуда я знаю… Может, ты их куда-то положила. Не надо на меня так смотреть.
Лена молча достала из коробки бумажку — чек. С каким-то названием «Комиссионный магазин». Сумма. Дата — вчерашняя.
Она подняла глаза на Кирилла.
— Объясни.
Кирилл побледнел — не сильно, но заметно. У него было лицо человека, который надеялся, что всё рассосётся само.
— Лен… я… — он начал и сразу запнулся. — Это… мама попросила. Там было надо… ну, ты понимаешь.
— Нет, Кирилл, я не понимаю, — сказала Лена. — Мне объясни по-человечески. Мои украшения ушли куда-то, а ты мне говоришь «надо». Кому надо?
Лидия Петровна всплеснула руками:
— Да что ты устроила? Там такие расходы! Кириллу брату надо помочь, ему работу искать, ему ехать надо, ему одежду купить… А ты сидишь на своих побрякушках, как… как царица.
Лена повернулась к ней:
— Это не «побрякушки». Это память. И это моё. Понимаете? Мо-ё.
— Вот! — Лидия Петровна ткнула пальцем в воздух. — Всё у неё «моё». Поэтому и счастья нет. У таких людей счастья не бывает.
Лена посмотрела на Кирилла.
— Ты был в курсе?
Кирилл отвёл глаза.
— Частично, — пробормотал он.
— Частично — это как? — Лена даже улыбнулась. — Ты знал, что мои вещи продают, но не знал какие?
— Лена, не утрируй… — он сделал шаг к ней. — Мы потом вернём. Купим. Такие же. Ну серьги и серьги.
Лена вдруг поняла, что он правда так думает. Что для него «такие же» — это как одинаковые пакеты в супермаркете: один порвался — возьмём другой.
— Ты не понимаешь, что не вернёшь «такие же», — сказала она тихо. — Ты вообще не понимаешь, что ты делаешь.
И тут она услышала, как в замке кто-то ковыряется. Её тело автоматически напряглось — как у кошки, которая слышит чужие шаги.
Дверь открылась. На пороге стоял какой-то парень, лет двадцати пяти, в куртке с логотипом службы доставки, но без сумки.
Он неловко улыбнулся:
— Здравствуйте. Простите… я, кажется, не туда?
Кирилл напрягся. Лидия Петровна возмущённо прищурилась.
— Вы кто? — спросила Лена.
Парень поднял руку с ключами.
— Мне риелтор дал. Сказал, квартира… снята. Мы сегодня должны въехать. Я вот пришёл посмотреть, куда заносить вещи.
Лена почувствовала, как у неё в голове будто кто-то резко выключил свет.
— Какая ещё… «снята»? — выдавила она.
Парень достал из кармана сложенный лист:
— Договор. Вот. Тут всё… подписи. Я уже оплатил первый месяц.
Лена взяла лист. Договор аренды. Подпись — Кирилла. Внизу было написано: «действует по доверенности собственника».
— Кирилл, — сказала Лена таким голосом, что даже Мотя под диваном, кажется, замерла, — что это?
Кирилл открыл рот, закрыл, снова открыл. Это было похоже на рыбу, которую внезапно вытащили на воздух.
— Лен, ну… это не то, что ты подумала.
— А что я подумала? — спокойно спросила Лена. — Что ты сдаёшь мою квартиру?
— Это временно, — быстро сказал Кирилл. — Мы хотели… ну… закрыть долги. Немножко пожить у маминой подруги, а квартиру сдать. Ты всё равно… ты же дома всё время, а тут будет шумно, тебе полезно сменить обстановку…
— Мне полезно сменить мужа, — сказала Лена.
Лидия Петровна вмешалась:
— Леночка, ты не истери. Мы же как лучше хотели. Ты сама понимаешь, времена такие…
— Времена такие, что вы решили меня выставить? — Лена подняла договор. — Это подлость, Лидия Петровна. И это не «времена». Это вы.
Парень, который стоял у двери, выглядел так, будто мечтал провалиться сквозь пол.
— Я… я, наверное, пойду, — пробормотал он. — Разберитесь.
— Стойте, — сказала Лена. — Вы не виноваты. Вы сейчас со мной поедете к вашему риелтору. И вы мне расскажете, кто вам это предложил. Договорились?
Парень кивнул, растерянно.
Кирилл шагнул вперёд:
— Лена, ты что творишь? Ты позоришь меня!
Лена повернулась к нему и сказала очень тихо, но отчётливо:
— Нет, Кирилл. Ты себя позоришь. Я просто перестаю быть удобной.
Дальше всё понеслось, как вагонетка без тормозов.
Риелтор оказался женщиной в яркой куртке и с голосом, как у продавщицы на рынке. Она сначала делала вид, что «ничего не знает», потом внезапно вспомнила, что «молодой человек приносил доверенность», потом начала нервничать, когда Лена сказала слово «полиция» — и тут же предложила «решить по-хорошему».
Лена слушала её и думала, что «по-хорошему» в России часто означает «так, чтобы тебе стало чуть менее плохо, чем могло бы, но справедливости не жди».
Она вернулась домой поздно. В квартире было непривычно тихо: Кирилл с Лидией Петровной куда-то исчезли. На столе лежала записка на листочке:
«Лен, ты неадекватна. Мы ушли. Подумай. Кирилл.»
Лена прочитала, усмехнулась и сказала вслух:
— Обязательно подумаю. Без вас думается лучше.
Она села на пол в комнате, спиной к дивану, и впервые за долгое время ощутила, что воздух — её. Что никто не ходит по квартире с выражением «я тут главная». Что тишина — не роскошь, а нормальное состояние.
Мотя осторожно вылезла из-под дивана, подошла, ткнулась носом в Ленину руку и замурлыкала так, будто говорила: «Ну наконец-то. Я уж думала, мы переедем в шкаф».
На следующий день Лена поменяла замки.
Это было не драматично. Просто пришёл мастер, буркнул «ну и разводы пошли», поставил новый замок и ушёл. Лена расплатилась, закрыла дверь, повернула ключ — и внутри у неё стало ровнее.
Через два дня Кирилл пришёл. Позвонил в дверь, как чужой.
Лена открыла — цепочку оставила. Не потому что боялась, а потому что хотела видеть его лицо через узкую щель, как на экране: близко, но недоступно.
— Лена… — начал Кирилл, и в голосе была смесь обиды и попытки быть взрослым. — Ты что устроила? Замки… Ты понимаешь, что это незаконно? Я тут… вообще-то… жил.
— Жил, — согласилась Лена. — Как в гостинице. С обслуживанием.
— Я твой муж.
— Ты мой опыт, — спокойно сказала Лена. — И, честно говоря, очень дорогой.
Кирилл нервно улыбнулся:
— Не надо так. Мы можем поговорить нормально. Мама… ну, она вспылила. Она переживает.
— Пусть переживает у себя, — сказала Лена. — Ей полезно.
— Лена, ну правда, чего ты добиваешься? — он стал раздражаться. — Ты же понимаешь, что мне тоже сложно. У меня семья. У меня мать. У меня брат.
— А у меня кто? — спросила Лена. — У меня только я. И, знаешь, я наконец-то решила, что этого достаточно.
Кирилл замолчал. Потом сказал, уже жестче:
— Ты думаешь, ты самая умная? Ты думаешь, ты всё контролируешь? Ты одна не справишься.
Лена улыбнулась — и в этой улыбке было больше усталости, чем злости.
— Кирилл, я одна уже справлялась. Просто ты был рядом и делал вид, что помогаешь. А на деле… — она кивнула на улицу, — на деле ты пытался сделать так, чтобы я сама ушла из своего дома. Это уже не брак. Это рейдерство по семейному.
Кирилл вспыхнул:
— Да ничего я не пытался! Я хотел как лучше!
— «Как лучше» — это когда ты спрашиваешь, — сказала Лена. — А ты делал так, чтобы мне было неудобно, тесно, шумно. Чтобы я сама сказала: «Ладно, давайте сдавайте, я уйду». Ты хотел, чтобы я согласилась. Вот и всё.
Кирилл стоял, сжимая кулаки.
— Ты жестокая, Лена.
— Я стала честной, — ответила Лена. — А тебе это кажется жестокостью.
Он ушёл, бросив на прощание:
— Ты пожалеешь.
Лена закрыла дверь и подумала: «Смешно. Все так говорят. Как будто сожаление — это штраф, который выписывают за самостоятельность».
Потом были юристы, заявления, разговоры. Много разговоров.
Лена не любила ходить по инстанциям. Ей всегда казалось, что она там лишняя, что её будут поучать, что она «сама виновата». И в какой-то степени так и было: она действительно долго делала вид, что всё нормально.
Юрист — женщина лет сорока, с короткой стрижкой и голосом, который не терпел нытья, — выслушала Лену и сказала:
— Так. У вас квартира на вас. Отлично. Доверенность поддельная — будем фиксировать. По аренде: вы никому не сдавали, значит, договора не признаём. Но с тем парнем аккуратно: он тоже пострадавший. По украшениям — отдельная история. И по машине — тоже.
— Я не хочу мести, — сказала Лена. — Я хочу, чтобы от меня отстали.
Юрист усмехнулась:
— Хорошее желание. Но чтобы от вас отстали, надо сначала показать, что вы не коврик у двери.
Лена кивнула. Ей вдруг понравилось это слово — «коврик». Оно было точным. И неприятным. И полезным.
Через неделю Лидия Петровна позвонила.
Лена смотрела на экран телефона и думала: «Можно не брать». Но взяла. Хотелось закрыть тему до конца.
— Алло, — сказала Лена.
— Леночка… — голос Лидии Петровны был сладкий, как дешёвый сироп. — Давай не будем делать глупости. Ты же понимаешь, Кирилл нервничает.
— Я тоже нервничала, — сказала Лена. — Только меня это не волновало никого.
— Ты обижаешься, а это всё из-за денег, — продолжала Лидия Петровна. — Но деньги приходят и уходят. А семья — она одна.
Лена хмыкнула:
— Семья — это где тебя не обворовывают и не выталкивают из твоего дома.
— Ой, да что ты такое говоришь! — возмутилась Лидия Петровна. — Мы ничего не выталкивали. Кирилл просто… искал выход.
— Пусть теперь ищет вход в свою жизнь без меня, — сказала Лена.
Лидия Петровна резко изменила тон:
— Знаешь что, Лена. Ты неблагодарная. Кирилл тебя взял, между прочим, с твоими характером и… со всем. А ты теперь корону надела.
— Лидия Петровна, — спокойно сказала Лена, — я не корону надела. Я просто перестала молчать. И знаете, что самое смешное? Я ведь правда долго думала, что со мной что-то не так. А оказалось — не так было рядом.
Она положила трубку. Руки дрожали, но не от страха — от какого-то странного освобождения. Как будто она наконец-то сказала правду вслух, а правда — штука тяжёлая, но полезная для позвоночника: выпрямляет.
Всё это время Лена жила как на чемоданах. В квартире было пусто: Кирилл вывез часть вещей, оставив почему-то свои старые кроссовки и зарядку от телефона. Это было символично: ушёл, но след оставил. Как многие.
Иногда Лена просыпалась ночью и на автомате прислушивалась: не хлопнет ли дверь, не раздастся ли голос Лидии Петровны с кухни. Потом вспоминала, что тишина — настоящая, и засыпала легче.
Однажды вечером ей позвонила мама.
— Лен, ты как? — спросила мама.
— Нормально, — сказала Лена.
— Это «нормально» такое, как у нас в стране: когда плохо, но терпимо?
Лена рассмеялась:
— Да.
— Приезжай ко мне на выходные, — сказала мама. — Просто посидим. Без обсуждений. Я куплю твои любимые конфеты.
— Мам, ты же знаешь, я сладкое…
— Я куплю не сладкое, а твои любимые. — Мама умела вот так: простыми словами поставить всё на место. — Приезжай.
Лена приехала. В маминой двухкомнатной квартире было теснее, чем у Лены, но почему-то легче дышалось. Там никто не открывал чужие шкафчики без спроса. Там не говорили «а я бы по-другому». Там просто ставили чайник и спрашивали: «Ты голодная?»
Лена сидела на кухне, смотрела на мамины старые занавески и думала: «Вот оно, нормальное. Без театра. Без борьбы».
Мама сказала:
— Ты не обязана быть удобной.
— Я знаю, — ответила Лена. — Но мне почему-то понадобилось два года, чтобы это понять.
— Потому что ты добрая, — сказала мама. — Доброта иногда мешает. Но это не значит, что её надо выбросить. Надо просто выдавать дозировано.
Лена улыбнулась:
— Как лекарство?
Мама подняла бровь:
— Только не называй это так. А то начнёшь опять копаться в себе и искать, что у тебя «не так». У тебя всё так. Просто ты долго жила в чужом сценарии.
Через два месяца Кирилл появился снова.
Лена уже почти привыкла к жизни без него: утром — кофе, работа, вечером — прогулка, иногда встреча с подругой, иногда кино, иногда просто тишина и книга. В квартире стало чисто не потому, что кто-то «наводил порядок», а потому что Лена перестала жить в постоянном сопротивлении.
Звонок в дверь раздался поздно, часов в девять.
Лена посмотрела в глазок — Кирилл. Без Лидии Петровны. Без чемоданов. С каким-то букетом, который выглядел как попытка купить прощение по акции.
Она открыла. Без цепочки. Потому что бояться его уже не хотелось.
— Привет, — сказал Кирилл.
— Привет, — ответила Лена. — Ты по какому поводу?
Кирилл неловко протянул букет:
— Вот.
Лена не взяла.
— Кирилл, если ты думаешь, что я сейчас скажу «ой, цветы» и всё забуду, ты сильно отстал от моей версии.
Он вздохнул:
— Я не так думал. Я… я поговорить.
— Говори.
Кирилл переминался с ноги на ногу, как подросток, которого вызвали к директору.
— Я понял, что был неправ, — сказал он. — Мама… ну, она… она перегнула. И я тоже. Но я правда не хотел тебе зла. Я просто… хотел помочь своим.
Лена кивнула:
— А я была кто? Соседка?
— Ты была… — он запнулся. — Ты была сильная. Ты справлялась. Я думал, ты выдержишь.
Лена усмехнулась:
— Отличный критерий любви: «она выдержит».
Кирилл попытался улыбнуться:
— Лена, ну не язви. Я реально… я всё осознал. Давай попробуем заново.
— Заново — это как? — спросила Лена. — Ты снова въедешь, снова скажешь «мама поживёт», снова что-нибудь «временно»?
— Нет, — быстро сказал Кирилл. — Я… я готов по-другому.
— Кирилл, — спокойно сказала Лена, — ты готов по-другому только потому, что у тебя теперь нет удобного варианта. Ты же не пришёл бы, если бы всё сложилось, как вы планировали.
Кирилл вспыхнул:
— Неправда!
— Правда, — сказала Лена. — Ты пришёл не потому, что понял меня. А потому, что потерял комфорт. И теперь хочешь обратно. Но я уже не там. Я уже не та, которая будет молчать и терпеть, пока вы решаете, что мне «полезно».
Он опустил глаза:
— Ты изменилась.
— Да, — согласилась Лена. — И это лучшая часть этой истории.
Кирилл поднял голову, и в глазах у него мелькнула злость — последняя, отчаянная.
— Значит, всё? Ты вычеркнула?
Лена помолчала. Потом сказала ровно:
— Я поставила точку. Чтобы не жить в многоточии, где меня всё время заставляют угадывать, что вы задумали. Мне не хочется угадывать, Кирилл. Мне хочется жить.
Он стоял, сжимая букет, как доказательство своей «хорошести».
— Лена…
— Забери цветы, — сказала Лена. — Отдай кому-нибудь в подъезде. Тут есть соседка, она их любит. А мне… мне достаточно тишины.
Кирилл постоял ещё секунду, потом резко развернулся и пошёл к лифту. В дверях бросил:
— Ты ещё вспомнишь.
Лена закрыла дверь. Не хлопнула. Просто закрыла. Аккуратно, как закрывают книгу, которую дочитали и больше не хотят перечитывать.
Мотя подошла, потёрлась о ногу и мурлыкнула.
Лена пошла на кухню, поставила чайник. Взяла свою чашку — ту самую, которая осталась. Посмотрела в окно: двор, машины, люди, жизнь, которая никому ничего не должна.
И вдруг поняла: страшнее всего было не то, что её пытались обмануть и вытеснить. Страшнее было то, как долго она соглашалась на роль «удобной». Как долго объясняла себе чужие поступки словами «они же семья» и «это временно».
А теперь — не временно.
Теперь — по-настоящему.
Чайник щёлкнул, вода зашумела, и этот простой звук вдруг показался Лене самым честным в её квартире: без манипуляций, без намёков, без спектакля. Просто кипит — значит, кипит. Хочешь — наливай. Не хочешь — выключи.
Лена налила чай, села у окна и подумала, почти весело:
«Ну что. Вот и выяснилось, что счастье — это не когда тебя любят. А когда тебя, наконец, перестают переписывать под чужие нужды».
И стало легко. Не сладко, не идеально — легко. Как после долгой уборки, когда выносишь последний мешок мусора и вдруг видишь: в комнате есть место. Можно дышать. Можно жить.
Конец.