Света стояла посреди кухни с мокрыми руками — только что мыла посуду — и смотрела на мужа так, будто он сказал что-то на незнакомом языке.
— Повтори, — сказала она.
Дима не повторил. Он стоял в дверях, уже в куртке, с телефоном в руке, и смотрел куда-то мимо неё — на холодильник, на окно, на всё что угодно, кроме её лица.
— Мама приезжает в пятницу. На две недели. Ты знаешь, как она... ну, вы не очень ладите. Я подумал, что лучше...
— Моя мама приезжает, она тебя терпеть не может — собирай вещи, бери дочь и съездите к твоим родителям! — Света повторила его слова ровно, слово в слово. — Это ты сказал?
— Света, я не так выразился...
— Ты выразился именно так. — Она взяла полотенце и вытерла руки — медленно, палец за пальцем, потому что ей нужно было что-то делать руками, иначе она не могла говорить спокойно. — Дима, мы живем в этой квартире. Я и Маша. Ты предлагаешь нам уехать из собственного дома, потому что твоя мама меня не любит?
— Она не «не любит»... она просто...
— Она считает, что ты женился не на той. Это она сказала мне лично. На нашей свадьбе. Помнишь?
Дима наконец посмотрел на неё.
— Она выпила тогда.
— Она сказала это трезво утром следующего дня. — Света положила полотенце на стол. — Она сказала, что у тебя была другая девушка, Оля, и что Оля была бы лучшей женой. Она сказала это мне в лицо. И ты хочешь, чтобы я собрала вещи и уехала, чтобы ей было комфортно в моём доме?
— В нашем доме.
— В нашем. Хорошо. — Она кивнула. — Тогда объясни мне: почему уезжаю я, а не ты едешь встречать свою маму где-то в другом месте? Почему не гостиница, не твоя двоюродная сестра, у которой три комнаты? Почему именно — Света берет дочь и уходит?
Дима молчал.
За стеной, в детской, тихо играла музыка. Маша — семь лет, первый класс, неугомонная и громкая в любое другое время — сегодня почему-то сидела тихо. Света подумала: слышит. Дети всегда слышат, даже когда делают вид, что нет.
— Я не хотел скандала, — сказал Дима наконец. — Когда вы вместе — всегда скандал.
— Скандал начинает она. Я отвечаю.
— Это одно и то же.
— Это не одно и то же! — Она повысила голос и тут же взяла себя в руки — Маша слышит. — Дима. Я не буду уезжать из своего дома. Я готова вести себя с твоей мамой вежливо, я готова готовить ей ужин и разговаривать о погоде, я готова делать вид, что не помню половину того, что она мне говорила. Но я не уеду.
— Ты не понимаешь, какой она бывает...
— Я отлично понимаю, какой она бывает. — Света посмотрела ему в глаза. — Ты не понимаешь, каково это — когда твой муж предлагает тебе подвинуться.
Дима уехал на работу, не сказав больше ничего.
Света постояла на кухне минуту, потом пошла к Маше.
Дочь лежала на животе, листала книгу с картинками. Рыжая, вся в веснушках, с серьезным выражением лица, которое появлялось у неё, когда она думала о чём-то взрослом.
— Мам, — сказала она, не поднимая взгляда, — мы едем к бабушке Тане?
Бабушка Таня — это мама Светы. Та, которая далеко, которую Маша любит и ждет каждое лето.
— Нет, — сказала Света. — Приедет другая бабушка. Бабушка Валя.
Маша наконец посмотрела на неё. В глазах было то самое — понимание, которое не должно быть у семилетних детей.
— Та, которая громкая?
— Да.
— Она опять будет говорить, что я плохо держу ложку?
Света села рядом на кровать.
— Если будет — ты скажешь мне. Хорошо?
— А ты что сделаешь?
— Поговорю с ней.
Маша подумала.
— Пап говорит, что бабушку Валю нельзя обижать, потому что она старенькая.
— Папа прав. Её нельзя обижать. — Света убрала волосы с дочкиного лба. — Но и тебя нельзя обижать. Это тоже правда.
Маша снова уткнулась в книгу. Потом, не поднимая головы:
— Мам, а мы с тобой никуда не уедем?
— Никуда, — сказала Света. — Это наш дом.
До пятницы оставалось три дня.
Дима вернулся вечером притихший, с пакетом продуктов — его способ мириться без слов. Поставил пакет на стол, начал разбирать, не глядя на Свету.
— Я позвоню маме, — сказал он в сторону холодильника. — Объясню, что...
— Что именно ты объяснишь?
— Что нужно... что вы обе должны стараться. Что нельзя...
— Дима. — Света встала и перешла так, чтобы он видел её лицо. — Послушай меня. Я не прошу тебя выбирать между мной и мамой. Это неправильная постановка вопроса. Я прошу тебя об одном: не делай так, чтобы я чувствовала себя чужой в собственном доме. Это всё.
Он наконец посмотрел на неё.
— Она звонит мне каждый день, — сказал он тихо. — Каждый день спрашивает, как мы живем. Переживает.
— Я знаю.
— Ты не знаешь, какой она была, когда отец ушел. — В его голосе появилось что-то, чего Света раньше не слышала — старая боль, тщательно убранная. — Мне было четырнадцать. Она работала на двух работах и не жаловалась. Никогда не жаловалась. Она сильная, но она...
— Она привыкла, что ты принадлежишь ей, — договорила Света мягко.
Он не ответил. Но и не опроверг.
— Дим. Я понимаю, откуда это. Правда. — Она взяла его руку. — Но ты женился. У тебя есть дочь. И когда ты предлагаешь мне уехать — ты не защищаешь маму. Ты говоришь мне, что я менее важна. Ты это понимаешь?
— Я не думал так.
— Но так получается.
Он молчал долго. За окном шел дождь — мелкий, осенний, упрямый.
— Я поговорю с ней, — сказал он наконец. — До приезда. Скажу, что... что есть правила.
— Какие правила?
— Что Машу не трогать. Что твои решения по дому — это твои решения. Что про Олю — никогда.
Света смотрела на него.
— Ты раньше никогда этого не говорил ей.
— Раньше я думал, что она сама понимает. — Он невесело усмехнулся. — Не понимает.
— Хорошо, — сказала Света. — Поговори.
Валентина Ивановна приехала в пятницу в полдень — Дима забрал её с вокзала. Света слышала, как они поднимаются по лестнице: его голос — ровный, осторожный — и её — громкий, безапелляционный, как всегда.
— Лифт опять не работает? Я же говорила — надо на первом этаже жить! У людей колени, а они на четвертый этаж...
Дима открыл дверь.
Валентина Ивановна была крупной, хорошо одетой женщиной шестидесяти трёх лет. Она красила волосы в тёмно-каштановый и носила золотые серьги с зелёным камнем, которые, по её словам, подарил ей покойный муж. Хотя муж был жив и просто ушел к другой женщине, Дима как-то проговорился об этом.
— Света, — сказала она, входя и осматривая прихожую с видом ревизора. — Как ты.
Не вопрос. Констатация.
— Хорошо, Валентина Ивановна. Проходите, я сейчас чай поставлю.
— Кофе, если есть. Я чай не пью с тех пор, как мне врач запретил. Давление. — Она прошла в гостиную, не снимая пальто. — Маша где?
— В школе. Вернется в три.
— В три? Почему так поздно? Разве первоклашек не забирают раньше?
— У неё продленка в четверг и пятницу.
— Продленка. — Валентина Ивановна произнесла это слово с выражением человека, который услышал что-то сомнительное. — В наше время матери сами забирали. Не сдавали на продленку.
Света поставила кофе.
— Я работаю, — сказала она ровно.
— Ну да, ну да. — Она наконец сняла пальто и отдала Диме. — Дима, у вас тут шторы поменяли? Эти темнее. Мне кажется, со светлыми было лучше.
— Мы два года назад поменяли, мама.
— Два года? Я что, два года не была? — Она огляделась, как будто подсчитывала изменения.
Дима поймал взгляд Светы. Она чуть качнула головой: всё нормально. Она справится.
Первые два дня прошли в режиме вежливого перемирия.
Валентина Ивановна критиковала — мягко, по-семейному, с интонацией человека, который просто хочет помочь. Суп недосолен. Маша сидит за уроками слишком близко к экрану. Эти колготки Маше малы, разве не видно. В ванной мог бы быть другой коврик.
Света отвечала коротко и нейтрально. Улыбалась. Переводила разговор.
На третий день Валентина Ивановна зашла на кухню, пока Света готовила, и встала рядом.
— Ты куриный бульон делаешь?
— Да.
— Дима любит с вермишелью.
— Я знаю.
— Просто на всякий случай. Он никогда не скажет, что ему не нравится — он деликатный. Но я-то знаю.
Света помешала суп.
— Валентина Ивановна, мы женаты восемь лет. Я тоже кое-что знаю о том, что он любит.
Пауза.
— Конечно, конечно. Я ничего не говорю.
Но говорила. Каждый день, по чуть-чуть, по маленькому уколу — как капает вода, пробивая камень.
Вечером Дима спросил её на кухне:
— Как ты?
— Нормально.
— Мама ничего не...
— Всё хорошо, Дима.
Он смотрел на неё с тем виноватым выражением, которое она знала наизусть.
— Ты точно?
— Я держусь. — Она убрала посуду в шкаф. — Но хотелось бы, чтобы ты был рядом, когда она это делает, а не появлялся потом с виноватым лицом.
— Я же работаю...
— Ты работаешь до шести. После шести ты дома. И после шести ты уходишь в комнату с телефоном, пока мы с твоей мамой сидим на кухне.
Он помолчал.
— Я думал, вам лучше поговорить вдвоем. Без меня.
— Нам лучше не оставаться вдвоем без тебя, — сказала Света. — Потому что без тебя у неё развязаны руки.
Гром грянул на пятый день.
Маша пришла из школы расстроенная — что-то случилось с подругой, какая-то девчачья история, непонятная взрослым, но огромная для семилетнего человека. Она ревела тихо, по-детски, размазывая слёзы кулаком.
Света сидела с ней на диване, обнимала, слушала про подругу Катю и про то, что Катя больше не хочет дружить, потому что Маша не дала ей свой ластик в форме единорога.
— Она сама предала, — серьезно говорила Маша сквозь слёзы. — Настоящие друзья так не делают.
— Настоящие друзья иногда обижаются, — говорила Света. — Это не значит, что они перестают быть друзьями. Завтра помиритесь.
— А вдруг нет?
— Тогда поговорим.
Валентина Ивановна вошла в комнату — без стука, как обычно.
— Маша, ты что ревёшь? — Она говорила громко, безо всякого умысла — просто так привыкла. — Из-за подружки? В твоем возрасте вы помиритесь через десять минут.
— Мама, — сказала Света, — мы сейчас разговариваем.
— Я вижу. Я просто говорю, что не стоит реветь из-за пустяков.
— Для Маши это не пустяки.
Валентина Ивановна посмотрела на неё с лёгким удивлением.
— Я не со злым умыслом. Я говорю: детские обиды проходят быстро.
— Они проходят быстрее, когда взрослые не называют их пустяками, — сказала Света.
Небольшая пауза.
— Ты меня поучаешь?
— Нет. Я прошу не обесценивать её переживания.
Валентина Ивановна выпрямилась.
— Значит, я плохо воспитываю? Я, которая вырастила сына одна, без отца, которая...
— Вы прекрасно воспитали сына. — Света встала с дивана — спокойно, без спешки. — Маш, подожди меня здесь, хорошо?
Она вышла на кухню. Валентина Ивановна — за ней.
— Ты что себе позволяешь? — В её голосе было настоящее — не показное. Она и правда не понимала.
— Я защищаю свою дочь, — сказала Света. — Ничего больше.
— Я её не обидела! Я просто сказала, что не надо реветь!
— Когда ребёнок плачет — он не хочет слышать, что не надо плакать. Он хочет, чтобы его обняли.
— Это что, психология? Ты насмотрелась своих интернетов?
— Это здравый смысл.
Они стояли по разные стороны стола. Валентина Ивановна — большая, прямая, с блестящими от возмущения глазами. Света — меньше на голову, в домашнем свитере, с убранными наспех волосами.
— Я знаю, что ты меня не любишь, — сказала Валентина Ивановна. — Я это всегда знала.
— Я вас не не люблю, — ответила Света. — Я вас мало знаю. Мы видимся два раза в год.
— Потому что ты не зовёшь!
— Я звала на Новый год. Вы сказали, что у вас другие планы. — Пауза. — Валентина Ивановна, я не хочу с вами воевать. Правда. Вы мать Димы, вы бабушка Маши. Я хочу, чтобы вы приезжали и чтобы всем было хорошо. Но для этого нужно, чтобы вы относились ко мне как к человеку. Не как к временному явлению, которое занимает место в Диминой жизни.
Долгая пауза.
— Что ты имеешь в виду — «временному явлению»?
— Оля, — сказала Света просто.
Валентина Ивановна закрыла рот.
— Вы упоминаете её каждый раз, когда приезжаете. Иногда прямо. Иногда косвенно. Мы с Димой женаты восемь лет, у нас дочь, мы живем вместе, мы выбрали друг друга — и каждый раз, когда вы здесь, я чувствую себя женщиной, которая заняла чужое место.
— Оля была хорошей девочкой...
— Возможно. Но Дима женился на мне.
Тишина.
За окном прошла машина. Из детской доносилось тихое — Маша, кажется, включила мультфильм.
— Я не хотела тебя обидеть, — сказала Валентина Ивановна наконец. Тихо, почти неузнаваемо — другим голосом.
— Вы обижали. Может, не хотели, но обижали.
— Я просто... переживаю за него. — Она опустилась на стул — как-то сразу, будто из неё вышел воздух. — Он один у меня. Когда Серёжа ушел... Дима был всё. Я боялась, что он тоже уйдет. Что его уведут.
— Его никто не уводил, — сказала Света. — Он пришёл сам.
— Я знаю. — Валентина Ивановна смотрела на стол. — Умом знаю. Но вот здесь... — она прижала руку к груди, — не всегда.
Света помолчала. Потом поставила чайник.
— Хотите чаю? — сказала она. — Или вы только кофе?
Пауза.
— Чай можно. — Валентина Ивановна подняла взгляд. — Я с давлением немного преувеличила. Просто кофе люблю больше.
Дима вернулся домой в половину седьмого и застал странную картину: мать и жена сидели на кухне и разговаривали. Без напряжения. Мать что-то рассказывала — что-то про соседку и кота, и Света смеялась — по-настоящему, не из вежливости.
Он остановился в дверях.
— Вы... всё нормально?
— Садись ужинать, — сказала Света. — Суп с вермишелью, как ты любишь.
Дима сел. Посмотрел на мать — та кивнула ему с каким-то новым, незнакомым выражением.
— Дима, — сказала Валентина Ивановна, — я была сегодня неправа. Со Светой. Хочу, чтобы ты знал.
Он медленно повернулся к жене.
— Что произошло?
— Поговорили, — сказала Света. — Поешь, остынет.
Вечером, когда Маша спала, а Валентина Ивановна ушла к себе смотреть сериал, Дима вышел к Свете на кухню.
— Расскажи мне.
— Что именно?
— Что было сегодня. По-настоящему.
Света вытерла стол, повесила тряпку, обернулась.
— Она сказала Маше, что не надо плакать из-за пустяков. Я попросила этого не делать. Она обиделась. Мы поговорили.
— Просто поговорили?
— Не просто. Я сказала ей про Олю.
Дима замер.
— Ты...
— Я сказала, что устала чувствовать себя женщиной на чужом месте. Что мы женаты восемь лет. Что твой выбор был твоим выбором.
Долгая тишина.
— Как она?
— Она объяснила. Про тебя, про отца, про страх. — Света пожала плечами. — Я поняла. Не значит, что теперь всё волшебно. Но я поняла.
— Ты не должна была это делать одна.
— Нет. Не должна была. — Она посмотрела ему в глаза. — Это должен был сделать ты. Давно. Но раз ты не сделал, пришлось мне.
Он потер лоб.
— Я знаю, что я...
— Дима. — Она перебила его — мягко, без злости. — Я не хочу сейчас разговор о том, что ты не так делал. Я хочу сказать тебе другое. — Пауза. — Когда ты в пятницу сказал мне собирать вещи — это было больно. Не потому что ты хотел обидеть. Потому что ты автоматически решил, что комфорт твоей мамы важнее моего места в собственном доме.
— Я не думал...
— Не думал. Вот именно. — Она говорила тихо и ровно. — Я хочу, чтобы ты думал. Вот и всё.
Он смотрел на неё.
— Прости меня.
— Я уже. — Она чуть улыбнулась. — Но больше так не делай.
— Не буду.
Он встал, подошёл, обнял её — неловко, как человек, который отвык делать это первым. Она не отстранилась.
— Она стала лучше? — спросил он в её волосы. — Правда?
— Не знаю, — честно ответила Света. — Посмотрим.
Оставшиеся девять дней были разными.
Валентина Ивановна не стала другим человеком — она по-прежнему говорила слишком громко, замечала пыль в углах и иногда начинала фразы с «а вот в наше время». Но что-то сдвинулось — едва заметно, но сдвинулось.
Она перестала упоминать Олю.
Она спросила у Маши разрешения посмотреть её рисунки — именно спросила, не взяла сама.
Однажды вечером она сидела с Машей за уроками, и Света, проходя мимо, услышала её голос — другой, тихий, терпеливый:
— Не торопись. Буква «ж» пишется вот так. Смотри, как у меня.
— Бабушка, а ты красиво пишешь.
— Меня учительница хорошая была.
Света остановилась в коридоре на секунду. Потом прошла мимо.
В последний вечер, когда вещи были уже собраны и такси заказано на утро, Валентина Ивановна пила чай на кухне. Света зашла за стаканом воды.
— Света.
— Да?
— Суп у тебя хороший. — Она смотрела в кружку. — Дима всегда говорил, что ты хорошо готовишь. Я не верила, думала — преувеличивает.
Света помолчала.
— Спасибо, Валентина Ивановна.
— Он не преувеличивал. — Она подняла взгляд. — Вообще про тебя.
Это было всё. Никаких больших слов, никаких объятий — они были слишком разными для этого. Но это было что-то.
— Приезжайте на Новый год, — сказала Света. — Мы будем рады.
Пауза.
— Посмотрим, — сказала Валентина Ивановна. Но голос у неё был другой.
Утром Дима увёз мать на вокзал. Маша поцеловала бабушку в щёку — сама, не по принуждению. Валентина Ивановна держалась прямо и не плакала, но у подъезда обернулась и помахала Маше рукой.
Маша помахала в ответ.
Когда машина уехала, дочь потянула Свету за руку.
— Мам, а бабушка Валя приедет ещё?
— Возможно. На Новый год.
— Она уже не такая громкая была в последние дни.
— Нет, — согласилась Света. — Не такая.
— Значит, она старается?
Света посмотрела на дочь — семь лет, рыжая, серьёзная, с взрослым пониманием в детских глазах.
— Да, — сказала она. — Старается.
Маша кивнула, как будто это всё объясняло. Потом запрыгнула обратно на крыльцо и понеслась по лестнице вверх.
Света постояла ещё минуту. Осенний воздух был холодным и чистым. Где-то за домами гудел трамвай.
Она подумала о том, что через восемь лет так и не научилась любить Валентину Ивановну. Что, может быть, и не научится. Что это, в общем, нормально — не все люди созданы любить друг друга.
Но можно научиться жить рядом.
Уважать.
Стараться.
Этого, наверное, достаточно.
Она зашла домой.