Наталья Сергеевна Воронова поставила чашку на стол так, что кофе плеснул на белоснежную скатерть. Пятно расползалось медленно, неотвратимо — как этот разговор, который она откладывала уже три недели.
— Ты хочешь, чтобы я ушла с должности гендиректора и сидела дома, ведь я получаю больше тебя? И это бьет по твоей самооценке? Ты что, шутишь?
Андрей стоял у окна, спиной к ней, и смотрел во двор. Там соседский мальчик гонял мяч — один, без отца. Андрей видел это каждое утро.
— Я не шучу, — сказал он тихо. — Я прошу тебя услышать меня.
— Я слышу тебя прекрасно! — Наталья поднялась, отодвинув стул с громким скрипом. — Ты говоришь: «Нас с сыном нет в твоей жизни». Ты говоришь: «Ты забыла, что такое семья». Ты говоришь это в тот момент, когда я только что подписала контракт на восемьдесят миллионов. Восемьдесят, Андрей!
— Я знаю.
— И что это значит для нас! Для Мишки! Он сможет поехать в Лондон на стажировку, о которой мечтает. Мы закроем ипотеку в следующем году. Я наконец смогу купить маме квартиру в нормальном районе, а не в этой хрущевке, где у неё каждую зиму трубы рвет.
— Я знаю, — повторил Андрей.
— Тогда в чем проблема?!
Он обернулся. Наталья поняла, что давно не смотрела ему в лицо — по-настоящему, не между делом. Он постарел. Не резко, не катастрофически, но появились новые складки у рта, а в глазах что-то погасло. Что-то, что она помнила с первой их встречи — какой-то азарт, какое-то неугомонное ожидание жизни.
— Проблема в том, — сказал он, — что в прошлую пятницу у Миши был спектакль. Первый большой спектакль, он играл главную роль. Ты не пришла.
— Я была на переговорах в Москве, ты знаешь это!
— Я знаю. Миша тоже знает. Он объяснял это учительнице. Он объяснял это друзьям. Он улыбался и говорил: «У мамы важная встреча». — Андрей сделал паузу. — Ему двенадцать лет, Наташа. Он уже умеет объяснять твоё отсутствие лучше, чем ты сама.
Наталья открыла рот. Закрыла.
— Это... нечестно.
— Возможно. Но это правда.
Она отвернулась к окну. Мальчик во дворе поймал мяч, прижал к груди и побежал домой — кто-то позвал его с балкона.
— Я не прошу тебя уходить с работы, — сказал Андрей. — Я никогда этого не просил. Я горжусь тобой. По-настоящему горжусь. Когда ты шла к этой должности — я видел, сколько ты вложила. Я помню ночи, когда ты не спала и плакала, думая, что не справишься. Я помню, как ты справилась. — Его голос дрогнул. — Но я не знаю, куда делась та женщина. Та, которая плакала. Эта — не плачет никогда.
Наталья уехала на работу через двадцать минут. Разговор остался незаконченным — как всегда.
В машине она позвонила своей заму, Ирине.
— Ира, перенеси планерку на одиннадцать. И скинь мне презентацию по логистике, хочу посмотреть до встречи.
— Хорошо. Наталья Сергеевна, вы в порядке? Вы...
— Всё хорошо. Жду презентацию.
Она отключилась. Поймала свой взгляд в зеркале заднего вида. Ровный. Спокойный. Профессиональный.
Эта — не плачет никогда.
Она включила радио.
Офис встретил её привычным гулом — принтеры, телефоны, чьи-то приглушенные переговоры. Секретарша Оленька вскочила с места:
— Наталья Сергеевна, доброе утро! Кофе?
— Да, спасибо. И попроси Громова зайти ко мне в десять.
— Он уже ждет вас. С восьми.
Наталья остановилась.
— С восьми?
— Говорит, срочно.
Она зашла в кабинет. Громов — финансовый директор, человек, с которым она работала семь лет — сидел не на диване для гостей, а на краешке стула, что было совсем на него непохоже. Денис Аркадьевич Громов никогда не сидел на краешках.
— Денис, что случилось?
— Закройте дверь.
Она закрыла.
— Говорите.
— Борисов подал в отставку. Сегодня ночью написал заявление. И... — Громов помолчал. — Он унес с собой базу клиентов. Крупного сегмента. И наши переговорные наработки по тендеру.
Наталья опустилась в кресло.
— Он что... он ушел к Петраковым?
— Судя по всему, да.
Петраковы. Конкуренты, которые три года пытались перехватить их позицию на рынке. Борисов — директор по развитию, человек, которому она доверяла. Которого она сама нашла, сама вырастила.
— Как давно он готовил это?
— По косвенным признакам — минимум полгода.
Полгода. Пока она закрывала контракт за контрактом. Пока она была в Москве, в Питере, в Казани. Пока она не пришла на школьный спектакль.
— Хорошо, — сказала она ровно. — Созывайте антикризисное совещание. Юристов сразу — нужно понять, что именно он вынес и можно ли это квалифицировать как кражу коммерческой тайны. И мне нужен список всех клиентов, с которыми Борисов работал лично — я буду звонить им сегодня. Лично.
Громов посмотрел на неё с тем выражением, которое она давно научилась читать: смесь облегчения и чего-то похожего на жалость.
— Наталья Сергеевна... вы уверены, что всё в порядке?
— Денис. Созывайте совещание.
День прошел как в тумане — плотном, рабочем тумане, который она умела создавать вокруг себя в кризисных ситуациях. Звонки клиентам. Встреча с юристами. Разговор с советом директоров, где она держалась прямо и говорила четко, хотя двое из пяти смотрели на неё с нескрываемым сомнением: справится ли?
Справится.
В семь вечера она обнаружила, что всё ещё сидит в кабинете, а за окном уже темно.
Телефон показывал два пропущенных от Андрея и одно сообщение от Миши: «Мам, ты сегодня придешь ужинать? Я сделал пасту».
Сообщение было отправлено в шесть часов пятнадцать минут.
Наталья смотрела на экран долго. Потом набрала сыну.
— Мам! — Голос у Миши был живой, без обиды — и от этого стало хуже. — Ты едешь?
— Миш, я... сегодня не успею, у нас тут...
— Ничего страшного, — сказал он быстро. — Я оставлю тебе в холодильнике. Только разогрей, хорошо? Там написано на бумажке, сколько минут.
Двенадцатилетний мальчик оставил ей записку с инструкцией по разогреву ужина.
— Мишка, — сказала она, и голос предал её — дрогнул. — Прости меня за пятницу. За спектакль.
Пауза.
— Мам, всё нормально.
— Нет. Не нормально. Я должна была приехать.
— Ты была занята.
— Это не оправдание.
Снова пауза — но другая. Живая.
— Папа меня снял на видео, — сказал Миша. — Если хочешь, я могу показать. Я там немного запнулся в третьей сцене, но в целом...
— Я очень хочу посмотреть, — сказала Наталья. — Обязательно. Завтра — хорошо? Я приеду пораньше завтра.
— Хорошо, — согласился сын. — Мам.
— Да?
— У тебя что-то случилось? Голос странный.
Она улыбнулась — криво, невидимо для него.
— На работе сложный день. Но я справлюсь.
— Ты всегда справляешься, — сказал Миша просто. — Ты же мама.
Домой она приехала в половине одиннадцатого.
Андрей не спал — сидел на кухне с книгой, но страница была та же, что и час назад, наталья готова была поспорить. Он умел притворяться спокойным.
— Ужинала?
— Нет.
— Там паста в холодильнике. Он оставил записку.
— Я знаю. — Она села напротив него, не снимая пальто. — У нас кризис. Борисов ушел к конкурентам и утащил с собой клиентскую базу.
Андрей закрыл книгу.
— Насколько серьезно?
— Очень. Но управляемо. — Она потерла лицо ладонями — жест, который никогда не позволяла себе в офисе. — Я весь день думала о том, что ты сказал утром.
— Я не хотел грузить тебя перед...
— Я знаю, когда ты хотел и когда не хотел. Ты молчал три недели, Андрей. Три недели ты ходил с этим и молчал, потому что не хотел мне мешать. — Она посмотрела ему в глаза. — Это ненормально. То, что я так тебя приучила — что ты боишься мне мешать. Это я сделала.
Он ничего не сказал.
— Я не собираюсь бросать работу, — продолжила она. — Ты знаешь, что я не брошу. Это не только деньги. Это... это я. Я там живу. Я понимаю, что это звучит ужасно, но...
— Это не звучит ужасно.
— Но я также понимаю, что Миша вырастет и запомнит мать, которая оставила записку с инструкцией по разогреву ужина, потому что привыкла, что меня нет. — Она замолчала. — И ты запомнишь жену, которая зарабатывает много денег и которой всегда нет дома.
Андрей встал. Поставил чайник. Это было его способом думать.
— Что ты хочешь изменить? — спросил он наконец.
— Не знаю еще. Но хочу разговаривать с тобой об этом. По-настоящему, не между делом. — Она наконец сняла пальто и повесила его на спинку стула. — Скажи мне честно. Ты сказал про самооценку — что это бьет по ней. Это правда?
Андрей долго молчал, глядя на чайник.
— Отчасти, — сказал он наконец. — Когда мы познакомились, я зарабатывал больше. Я был тем, кто... тащил нас вперед. Мне это нравилось. Потом ты обогнала меня — и я... — он повернулся. — Я боролся с собой. Года два. Мне было стыдно за это чувство, потому что я понимал: это мелко, это неправильно, ты заслужила всё, чего достигла.
— И?
— И я справился. Правда. Мне не стыдно за твои деньги, мне не обидно. Мне обидно другое: ты иногда ведешь себя так, будто я должен быть благодарен уже за то, что ты позволяешь мне жить рядом с таким успехом. Будто я — приложение. Хороший муж успешной женщины.
Наталья почувствовала, как что-то сжалось в груди.
— Я не думаю о тебе так.
— Не думаешь. Но иногда так делаешь.
Чайник закипел. Андрей заварил чай — один, потом посмотрел на неё вопросительно, и она кивнула. Это была такая маленькая вещь — он помнил, как она пьет чай. После семнадцати лет брака, после всех кризисов и разъездов и пропущенных спектаклей, он помнил.
— Расскажи мне про его спектакль, — сказала она. — Про Мишку. Как он там был?
Андрей сел, обхватил кружку руками.
— Он волновался страшно. Мы с ним утром повторяли текст раз пять. Потом он сказал: «Пап, ты мне мешаешь, я сам». И закрылся в комнате на час. — Он улыбнулся. — Вышел уже другим. Собранным. Я даже удивился — откуда в нем это.
— Это от меня, — сказала Наталья тихо. — Закрыться на час перед важным — это моё.
— Да, — согласился Андрей. — Я тоже подумал.
Прошло три недели.
Кризис с Борисовым удалось остановить — не без потерь, но крупных клиентов удержали. Тендер был под угрозой, но Наталья лично встретилась с двумя ключевыми представителями заказчика и, судя по всему, встреча прошла хорошо. Юристы зафиксировали нарушения со стороны Борисова — дело шло медленно, но шло.
По средам она уходила из офиса в шесть. Без исключений.
Это потребовало реорганизации — она провела три разговора с командой, перераспределила ответственность, дала Громову больше полномочий. Он справлялся. Это было неприятным открытием в хорошем смысле: оказывается, она слишком долго держала всё в руках из страха, что без неё развалится. Не развалится.
В первую среду она забрала Мишу с тренировки. Он смотрел на неё с заднего сиденья с таким выражением, будто ждал подвоха.
— Мам, ты точно сегодня не уедешь?
— Точно.
— А завтра у тебя ничего?
— Завтра у меня совещание в восемь утра, но вечер свободный.
— А послезавтра?
— Миш.
— Что?
— Я здесь.
Он помолчал. Потом:
— Ты хочешь посмотреть запись спектакля сегодня?
— Очень хочу.
Они смотрели запись после ужина — все трое, на диване. Миша комментировал каждую сцену, объяснял подтекст, критиковал себя, потом соглашался с собственной критикой, потом опровергал её. Андрей иногда вставлял реплики, и они с Мишей начинали спорить — тихо, по-домашнему, как спорят люди, которые хорошо знают друг друга.
Наталья слушала и понимала, что пропустила это. Не только спектакль. Вот это — вечерний диван, этот способ разговаривать — она пропускала много месяцев, может быть, лет.
— Мам, ты чего? — Миша смотрел на неё.
— Ничего. Ты был хорош. По-настоящему хорош.
— Ты не видела, как я запнулся в третьей сцене.
— Я видела. Ты восстановился за две секунды. Это профессионально.
— Откуда ты знаешь?
— Я каждый день запинаюсь и восстанавливаюсь. — Она улыбнулась. — Поверь мне.
В пятницу вечером позвонила мать.
— Наташа, ты не могла бы заехать в выходные? Я тут кое-что нашла, разбираю антресоль...
— Приеду в субботу. Часа в три, хорошо?
Пауза — удивленная, это было слышно даже через телефон.
— Ты... точно?
— Мам, я сказала приеду, значит приеду.
— Просто ты обычно...
— Знаю. В субботу, в три.
Мать жила в хрущевке на Уралмаше — Наталья бывала там раз в месяц, иногда реже. Всегда с ощущением вины и всегда ненадолго: зайти, оставить продукты, выслушать жалобы на трубы и соседей, пообещать разобраться с ремонтом и уехать.
В субботу она приехала без спешки. Без планов на вечер.
Мать открыла дверь и посмотрела на неё так, как смотрят на человека, которого давно не видели — хотя прошло меньше месяца.
— Похудела, — сказала мать.
— Здравствуй, мама.
— Проходи, у меня пироги.
Они пили чай три часа. Мать показывала фотографии с антресоли — старые, советские, в бумажных конвертах. Наталья смотрела на себя в семь лет, в двенадцать, в пятнадцать.
— Вот тут — ты перед поступлением, — мать положила перед ней снимок. — Помнишь, как боялась?
— Помню.
— Ты не спала три ночи. Ходила по квартире, что-то бормотала.
— Формулы. Я повторяла формулы вслух.
— А я лежала и слушала. — Мать накрыла её руку своей. — Я так боялась за тебя тогда. Думала: если не поступит, она не переживет. Такая была серьезная, такая...
— Поступила, — сказала Наталья.
— Поступила. — Мать помолчала. — А теперь у тебя своя компания и всё это... Я не всегда понимаю, что ты делаешь, Наташа. Но я горжусь.
Наталья почувствовала ту самую знакомую горечь — не от слов, а от расстояния между ними, которое копилось годами. Мать всегда гордилась. Мать никогда не понимала. Это было одно и то же.
— Мам, я хочу сделать тебе ремонт. Нормальный. Не переклейка обоев, а... настоящий.
— Это дорого.
— Я знаю, что дорого.
— Не надо, я...
— Мама. — Наталья посмотрела на неё прямо. — Я зарабатываю достаточно, чтобы сделать тебе ремонт. Ты жила в этой квартире сорок лет, у тебя каждую зиму рвутся трубы. Позволь мне это сделать.
Мать молчала долго.
— Я всегда боялась, — сказала она наконец, — что ты будешь думать, что я пользуюсь тобой.
— Ты — моя мама.
— Всё равно.
— Ты — моя мама, — повторила Наталья. — Никаких других правил.
В воскресенье вечером они с Андреем сидели на кухне — как в старые времена, когда Миша был маленький и ложился рано, и у них оставался этот час тишины.
— Как мама? — спросил Андрей.
— Хорошо. Договорились насчет ремонта. — Наталья покрутила в руках кружку. — Андрей, я хочу поговорить о нас. Не о кризисе и не о Борисове. Просто о нас.
Он кивнул.
— Ты сказал, что иногда чувствуешь себя приложением. Я думала об этом все три недели. — Она подняла на него взгляд. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя так. Мне нужно знать — что я делаю не так? Конкретно.
— Наташа...
— Нет, не «Наташа». Конкретно. Я не умею угадывать, ты знаешь это. Мне нужен список.
Андрей чуть усмехнулся.
— Список.
— Или не список. Но конкретно.
Он задумался.
— Ты перестала спрашивать про мою работу. Не из вежливости — по-настоящему. Раньше ты могла полчаса слушать про мой проект и задавать вопросы. Сейчас... ты спрашиваешь и в середине моего ответа уже смотришь в телефон.
Наталья не стала спорить. Это была правда.
— Ты принимаешь большие решения без разговора со мной. Не потому что не уважаешь — просто привыкла решать сама и быстро. Я узнал про твою поездку в Петербург на прошлой неделе из твоего сообщения Оленьке. Оленьке, Наташа.
— Это... да. Это плохо.
— И ты не говоришь, когда тебе плохо. — Он посмотрел на неё. — Ты всегда справляешься. Это замечательно. Но иногда я хочу быть рядом, когда тебе плохо. Не решать за тебя — просто быть рядом.
Она молчала.
— Ты плакала по телефону с Мишей, — сказал Андрей тихо. — Он мне рассказал. Не в деталях — просто сказал: «Мама расстроилась». Я понял, что это из-за спектакля. — Пауза. — Наташа, ты не плакала при мне, наверное, два года.
— Я не хочу быть слабой.
— При собственном муже?
— Особенно при собственном муже. — Она сказала это и сама удивилась. — Я... не знаю, откуда это. Может, потому что я так долго была той, которая держится. Для команды, для совета директоров, для всех. Дома я просто не умею выключить это.
— Ты можешь плакать при мне, — сказал он. — Я не разлюблю тебя за это. Я не стану думать, что ты слабая.
— Ты так думаешь сейчас.
— Нет.
— Ты думаешь, что я наконец стала человеком.
— Ты всегда была человеком. — Он взял её руку — просто, без сентиментальности, как берут что-то привычное и важное. — Просто иногда ты прятала это очень глубоко.
Наталья смотрела на их руки. Его рука была шире, крупнее — он работал руками, занимался проектированием, что-то всегда чертил и строил.
— Я боюсь, — сказала она наконец. — Я боюсь, что если начну... позволять себе уставать, позволять себе слабость, я потеряю то, что построила. Что всё рассыплется. Что я рассыплюсь.
— Ты семнадцать лет не рассыпаешься.
— Семнадцать лет я держусь.
— Наташа. — Он сжал её руку. — Ты выстояла кризис восемнадцатого года, когда мы чуть не потеряли всё. Ты пережила смерть отца и вышла на работу через три дня, потому что не могла иначе. Ты подняла компанию с нуля. Ты не рассыплешься от того, что позволишь себе иногда быть просто Наташей. Не директором. Просто Наташей.
Она почувствовала, как что-то сдвигается — медленно, неохотно, как дверь, которую давно не открывали.
— Я не умею быть просто Наташей, — сказала она тихо.
— Я помню, как умеешь. — Он улыбнулся — не широко, но по-настоящему. — Ты была очень хорошей Наташей. До директора.
— А сейчас?
— Сейчас ты учишься совмещать. — Он отпустил её руку и встал, чтобы поставить чайник. — Это не быстро. Но ты умеешь учиться быстро, это мы знаем точно.
Тендер они выиграли в конце месяца.
Наталья узнала об этом в половине шестого вечера, когда уже собиралась уходить домой. Громов ворвался в кабинет с видом человека, которому только что сообщили о конце войны.
— Наталья Сергеевна! Пришло подтверждение!
— Знаю. — Она уже читала письмо на телефоне. — Соберите команду в переговорной. Десять минут.
Она позвонила Андрею.
— Мы взяли тендер.
— Наташа! — В его голосе было настоящее, незамедленное. — Поздравляю. Это огромно.
— Я вернусь позже сегодня. Нужно отметить с командой, они заслужили.
— Конечно. Мы с Мишей подождем.
— Не надо ждать, ложитесь спать.
— Мы подождем, — повторил он спокойно. — Езди аккуратно.
В переговорной собрались все — разработчики, менеджеры, юристы, Ирина с красными от усталости глазами. Кто-то уже откуда-то принес шампанское.
— Это наша общая победа, — сказала Наталья, глядя на них. — Каждый из вас сделал для этого больше, чем мог в такой ситуации. Я это знаю. И я хочу, чтобы вы знали: я это вижу.
Ирина всхлипнула — тихо, почти незаметно. Громов деликатно посмотрел в сторону.
— Наталья Сергеевна, — сказал кто-то из молодых менеджеров, — с вами можно горы свернуть. Серьезно.
Наталья посмотрела на него. Двадцать шесть лет, второй год в компании, глаза горят.
— Можно, — согласилась она. — Но сначала — домой, отдыхать. Горы никуда не денутся.
Они засмеялись.
Домой она приехала в одиннадцать. Андрей сидел на кухне — книга, кружка, тихий свет над столом.
— Не ложился?
— Не хотелось. — Он поднял взгляд. — Как вы?
— Хорошо. Очень хорошо. — Она повесила пальто, прошла на кухню, села напротив. — Андрей. Мне нужно тебе кое-что сказать.
Он закрыл книгу.
— Мне было плохо этой осенью. — Она говорила ровно, но смотрела на него прямо. — Мне было очень плохо, и я не говорила тебе. Не потому что не доверяла — просто боялась, что если скажу, это станет настоящим. — Пауза. — Я чувствовала себя одинокой. В собственной семье, среди собственной команды, которую я люблю. Я была везде и нигде. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал он тихо.
— Я думала, что это цена. Что успех стоит одиночества. Что так устроено. — Она покачала головой. — Я не хочу так больше.
— Хорошо.
— Это не значит, что я изменюсь полностью. Я всё равно буду засиживаться на работе. Буду брать трубку в одиннадцать вечера. Буду...
— Наташа. — Он мягко перебил её. — Я не прошу тебя стать другой. Я прошу тебя позволить мне быть рядом с той, которая ты есть.
Она посмотрела на него. Семнадцать лет. Он был всё тем же человеком, только с новыми складками у рта и с чем-то усталым и терпеливым в глазах. Терпеливым — не безразличным. Это было важно.
— Я люблю тебя, — сказала она.
— Я знаю. — Он встал и поставил чайник — второй раз за вечер, потому что первый успел остыть. — Я тоже.
За окном был поздний ноябрь. Черный, холодный. Фонарь во дворе светил в ветки голой липы, и тени падали на снег странными угловатыми узорами.
Наталья смотрела на это и думала о том, что завтра у неё совещание в восемь, и звонок в Москву в десять, и обед с партнерами, которых нужно удержать после всей этой истории с Борисовым.
И что в среду она уйдет в шесть.
И что в субботу — мама.
И что однажды, не сейчас, но однажды — она научится не прятать усталость так глубоко.
Чайник закипел.
— Расскажи мне про свой проект, — сказала она.
Андрей обернулся — удивленно, чуть недоверчиво.
— Про мост?
— Про мост. — Она облокотилась на стол. — Я слушаю. По-настоящему.