Людмила вытащила из почтового ящика конверт и замерла прямо на лестничной площадке. Выписка из Росреестра. Адресовано Анастасии Андреевне Зориной — внучке свекрови от младшего сына. Только Настя здесь не жила, а жила с матерью на другом конце Москвы. И дача в Истринском районе, которую они с мужем двадцать лет приводили в порядок, теперь числилась за двадцатилетней студенткой.
— Витя, это что? — она сунула бумагу мужу, который только вернулся с работы.
Виктор взял листок, пробежал глазами. Ещё раз. Сел на табуретку в прихожей прямо в ботинках.
— Мать переписала дачу на Настьку.
— Когда? Как? Мы же в августе там крышу перекрывали, ты две недели отпуска убил.
— Тут дата — июнь. До крыши.
Дача досталась свекрови от родителей ещё в советские времена. Шесть соток, деревянный домик, который за сорок лет превратился в нормальный дом с верандой, баней и гаражом. Превратился не сам, а стараниями Виктора. Младший брат Андрей при жизни появлялся только шашлыки есть, а Виктор каждые выходные — то забор, то яблони, то фундамент.
Андрей погиб пять лет назад. Авария на трассе, ехал к друзьям в Тверь. Осталась жена Ольга и дочка Настя, которой тогда исполнилось пятнадцать. Свекровь после смерти младшего только и говорила про Андрюшеньку, про его сиротку, про несправедливость. Виктор терпел, понимал материнское горе. Людмила тоже терпела, хотя иногда хотелось напомнить: у Клавдии Петровны есть ещё один сын. Живой.
— Может, ошибка? — Людмила всё надеялась.
— Какая ошибка. Дарственная. Безвозмездно. Зорина Анастасия Андреевна.
— Позвони матери.
— Позвоню. Только сначала в себя приду, а то наговорю.
Свекровь трубку взяла сразу.
— Витенька, случилось что?
— Мам, письмо пришло из Росреестра. На Настино имя. Дача теперь на ней. Это правда?
Пауза.
— Правда. Дарственную оформила. Имею право, это моя собственность.
— А нас предупредить?
— Зачем? Чтобы нервы трепали? Настенька — сирота, ей поддержка нужна. А у тебя квартира, работа, жена хозяйственная.
Людмила показала мужу кулак — скажи про крышу.
— Мам, мы двадцать лет эту дачу строили. Я там каждую доску знаю. В августе крышу перекрыли, сто восемьдесят тысяч ушло.
— Ну и спасибо. Настенька будет пользоваться хорошей дачей.
У Виктора голос сел.
— Спасибо — и всё?
— А что ты хочешь? Андрюша мёртвый, а ты живой — тебе и так повезло. Настя без отца растёт, ей помощь нужна. А вы с Людмилой крепко стоите, чего жаловаться.
После разговора Виктор два дня ходил как потерянный. На работу, домой, а смотрел куда-то сквозь стены. Людмила злилась за двоих.
— Сто восемьдесят тысяч, Вить. Три года на отпуск откладывали.
— Знаю.
— А веранда? А забор? А насос в скважину?
— Люд, хватит.
— И что теперь? Настька на готовенькое приедет, а мы?..
— Настька ни при чём. Может, и не знает ничего.
Людмила хмыкнула. Послушная девочка, это да. Ольга воспитывала строго: слушайся бабушку, не перечь. Своего мнения у Насти отродясь не водилось.
Через неделю Людмила позвонила Ольге. Не то чтобы дружили — созванивались по праздникам.
— Оль, ты в курсе насчёт дачи?
Пауза.
— В курсе. Клавдия Петровна сама решила. Я не просила.
— Просто странно. Витя столько вложил, а теперь — раз, и всё Насте.
— Люд, понимаю, обидно. Но это её решение. Сказала — Андрюшина память должна жить. Настя его дочь, значит, ей.
— А Витя — её сын. Живой.
— У живого и возможностей больше. Вы оба работаете, квартира есть. А Настя студентка, я одна тяну.
— То, что нас не предупредили. Мы крышу за свои перекрыли, а дача уже чужая была.
Ольга помолчала.
— Этого не знала. Но Клавдия Петровна пожилой человек, свои представления. Андрей её любимчиком был. Теперь Настя — всё, что от него осталось.
Вечером Людмила пересказала разговор.
— Любимчик, — Виктор кивнул. — Точно. Андрюхе и велосипед первому, и на море его возили, а я к бабке в деревню. Ему институт оплачивали, а я на вечернем, потому что работать надо.
— Ты никогда не говорил.
— А чего? Привык. Думал — ладно, зато я надёжный, рядом, помогаю. Мать постареет — кто ухаживать будет? Не Андрюха из Твери. То есть... не приехал бы.
Людмила обняла мужа. Двадцать пять лет вместе, а про детские обиды — только сейчас.
— Может, поговорить с ней нормально? Не по телефону — лично?
— Ей объяснишь. Для неё Андрей — святой, а я обслуга.
Но Людмила настояла. В субботу приехали к свекрови в однушку на Щёлковской. Клавдия Петровна встретила настороженно, но чай поставила.
— Мам, хотели поговорить. Без скандала.
— Говори.
— Почему так сделала? Почему не сказала?
Клавдия Петровна сложила руки на груди.
— Потому что знала — устроите скандал. Вот и устроили.
— Какой скандал? Спокойно говорим.
— Спокойно? А Людмила уже звонила, деньги считала. Крышу, говорит, за свои. А я просила?
Людмила не выдержала:
— Клавдия Петровна, вы же сами говорили — крыша течёт, срочно делать. Витя отпуск взял, бригаду нанял.
— Сделал — спасибо. Но дача моя была, я распорядилась.
Виктор потёр лоб.
— Мам, я не про собственность. Про отношение. Ты меня сыном считаешь?
— Господи, ну что за глупости.
— Тогда почему всё Андрею, а теперь — его дочке? Я чужой?
Клавдия Петровна поджала губы.
— Всё на себя переводишь. Андрюша погиб в тридцать восемь. А ты живёшь, здоровый. Работа, семья. Чего не хватает?
— Рад, что живой. Но это не повод меня в угол.
— Никто не задвигает. Насте нужнее. Студентка, денег нет. Дачу можно сдавать летом, тысяч тридцать в месяц.
Людмила чуть чашку не выронила.
— Сдавать? Нашу дачу?
— Не вашу. Настину. Пусть решает.
— Там баня, которую Витя строил. Яблони, которые сажали. Моя грядка с клубникой.
— Людмила, не драматизируй. Клубнику на рынке купишь.
Виктор встал.
— Мам, одно хочу понять. Ты думала, что я чувствую? Или только Андрей важен, даже мёртвый?
Клавдия Петровна тоже встала. Маленькая, сухонькая, семьдесят шесть — а спина прямая, взгляд колючий.
— А ты думал, что я чувствую? Каждый день просыпаюсь — младшего нет. Каждый день. А ты про деньги.
— Не про деньги. Про справедливость.
— Справедливость? Справедливо, что Андрюша в тридцать восемь погиб? Что Настя без отца? Вот это справедливость?
Домой ехали молча. Уже у подъезда Виктор сказал:
— Самое обидное — даже не извинилась. Не сказала: сынок, прости, что не предупредила. Просто — так надо.
— Вить, она тебя никогда не ценила. Ты старался, а она на Андрея молилась.
— А теперь на его дочку. Я так и останусь — тот, который живой.
Людмила припарковалась.
— Давай отпустим? Дача — бог с ней. Здоровье дороже.
— А крыша? Насос? Забор?
— Считай, подарок Насте на совершеннолетие. Запоздалый.
— Тысяч на двести пятьдесят подарок. И спасибо не скажут.
Через месяц позвонила Настя. Внучка свекрови раньше никогда не звонила — виделись только на праздниках.
— Тётя Люда, можно с дядей Витей поговорить?
Виктор взял трубку, ушёл на балкон. Людмила слышала обрывки — бойлер, электричество, какие-то соседи. Вернулся через пятнадцать минут.
— Чего хотела?
— На дачу собралась. Спрашивает, как бойлер включать, где щиток.
— Объяснял?
— А что делать? Она не виновата. Двадцать лет, первый раз без взрослых.
Людмила покачала головой.
— Святой ты, Витя.
— Не святой. Настька правда ни при чём. Она извинилась, кстати. Сказала — дядя Витя, не знала, что так выйдет. Бабушка говорила, вы согласны.
— Согласны? Мы вообще не знали.
— Объяснил ей. Расстроилась. Говорит — неудобно, может, откажусь от дачи?
— И ты?
— Сказал — не надо. Бабушка обидится, мать расстроится. Пользуйся, раз вышло так.
Людмила обняла мужа.
— Точно святой. Я бы не смогла.
— Я смог? Сначала злился, потом обижался. Теперь пусто. Перегорело.
Летом на дачу больше не ездили. Настя с подружками пару раз выбиралась — шашлыки, речка. Грядки запустили. Людмила через знакомых узнала: клубника заросла, яблоки гниют под деревьями.
— Сердце кровью, — жаловалась мужу. — Столько труда.
— Люд, это уже не наше.
В сентябре позвонила Ольга. Голос странный — то ли смущённый, то ли виноватый.
— Люд, извини. Клавдия Петровна в больнице. Давление, врачи говорят — нужен уход. Настя работает, я тоже не могу каждый день на другой конец города. Может, Виктор?..
Людмила чуть трубку не выронила.
— Оля, ты серьёзно? После всего?
— Понимаю. Но она же мать.
— Которая сына за человека не считала?
Ольга помолчала.
— Не прошу за неё прощения. Сама должна. Просто подумала — Виктор согласится. Он хороший.
— Хороший. Вот и пользуются.
Виктор всё-таки поехал. Один — Людмила отказалась.
— Не смогу ей в глаза смотреть. Прости.
— Понимаю.
Вернулся поздно, усталый.
— Ну что там?
— Лежит. Слабая. Узнала, обрадовалась. Руку держала, повторяла — Витенька, сыночек, спасибо.
— Про дачу вспоминала?
— Ни слова.
— Значит, считает — правильно сделала.
Виктор пожал плечами.
— Наверное. Но мне уже всё равно. Мать болеет. Сидеть обижаться? Ей семьдесят шесть, мне пятьдесят три. Сколько осталось? Может, год, может, десять. Буду потом жалеть, что не простил?
Людмила смотрела на мужа и не знала, что сказать.
— Ещё поедешь?
— Завтра. Продукты, вещи кое-какие.
— А Настя? Ольга?
— Работают. Говорят — спасибо, дядя Витя, выручаете.
Людмила хмыкнула.
— Выручаете. Когда дачу переписывали — не выручали.
Виктор сел рядом, взял за руку.
— Люд, не прошу тебя ездить. И не прошу прощать. Просто она моя мать. Единственная. Какая есть. Злился на неё всю жизнь, ждал чего-то. Не дождусь. Не изменится. Можно обиды таскать, а можно отпустить.
— Легко сказать.
— Нелегко. Но попробую.
Клавдию Петровну выписали через две недели. Виктор ездил через день — лекарства, продукты, посидеть. Людмила не ездила, но и не ругалась.
Однажды вечером Виктор вернулся с непонятной улыбкой.
— Чего такой?
— Мать сказала — Витя, прости за дачу. Глупость сделала.
Людмила замерла.
— Серьёзно?
— Сказала — ты единственный, кто приходит. Настя звонит раз в неделю, Ольга не появляется. А ты каждый день.
— Дачу обратно перепишет?
Виктор покачал головой.
— Нет. Документы оформлены, хлопотно. Но попросит Настю, чтобы пускала нас, если захотим.
Людмила расхохоталась. Сначала тихо, потом до слёз.
— Вить, слышишь себя? Чтобы нас пускали. На нашу дачу. Которую двадцать лет строили.
— Цирк. Но это её максимум.
— Тебя устраивает?
Виктор помолчал.
— Ехал от неё, думал — чего хочу? Чтобы признала неправоту? Признала. Извинилась? Извинилась. Дачу вернула? Не вернёт. Мне теперь всю жизнь страдать из-за шести соток?
Людмила не ответила. Думала про клубничные грядки, про яблони, про баню, которую Витя строил два лета. Про крышу за сто восемьдесят тысяч. Про отпуск, который так и не случился.
Потом подошла и обняла мужа.
— Ладно. Дача — Насте. Свекровь — тебе. А я пошла смотреть участки в Калужской области. Шесть соток — немного, заработаем.
Виктор усмехнулся, но ничего не сказал. Людмила открыла ноутбук и начала листать объявления.