Полина не забудет тот день, когда прочла свою первую книги. Полностью. Сама. Сказку какую-то, какую именно - вот это она забыла. Но помнит, что, воодушевившись, сразу хотела перейти к чему-то серьезному. Ей было четыре года.
Тогда ее внимание привлекла отцовская полка. Верхняя, куда отец, Толя, ставил книги, которые называл серьезными. Среди них выделялся увесистый с непонятным для Полины названием “Преступление и наказание”. Но звучало многообещающе.
Она взяла книгу. Полина наугад открыла ее. Взгляд скользил по рядам букв, по картинке - мрачное лицо, шляпа… Ничего не понятно. Слишком много длинных слов. Полина вздохнула, аккуратно, как ей казалось, закрыла книгу и положила ее на стол. Все это заняло не больше пяти минут.
Вечером того же Полина, гордая своим новым достижением, подбежала к отцу, который как раз что-то читал.
- Пап! - радовалась она, - Пап, я тебе сейчас такое расскажу!
Но папа не ответил.
- Поль, ты лучше мне расскажи, - попросила мама.
- Нет, ну, ты уже знаешь…
- Тогда расскажи нам обоим.
- Я в садике… - Полина перевела взгляд на отца, - Я сама прочитала сказку!
Мама принялась ее расхваливать, а отец хранил молчание.
Полина не хотела, чтобы все закончилось на этом. Ей нужно было больше признания.
- А еще! Мне Саша куклу подарил! Он сказал, что я ему нравлюсь!
Молчание.
Это было не то молчание, когда папа задумывался. Это было какое-то неприятное молчание. Полина покрутилась на месте, ожидая: “Правда? А как зовут куклу? А ты подарила ему что-нибудь?”. Но ни-че-го.
- Пап? - неуверенно позвала она.
Ничего. Он даже не посмотрел на нее.
Так Полина познакомилась с папиным методом наказания - с молчанием. Так прошла неделя. Неделя, полная слез, которые быстро высыхали, потому что плакать перед отцом было бесполезно. Неделя, когда Полина перепробовала все: она приносила ему свои рисунки, пела песни, пыталась при нем вслух читать.
Мама иногда его подталкивала:
- Толя, что с тобой? Дочь с тобой разговаривает!
Но это не работало.
- Я занят, - отрезал он.
Только на седьмой день, когда Полина уже почти смирилась с тем, что папа ее не замечает, он соизволил с ней поговорить.
- Ты понимаешь, за что была наказана?
Она и не знала, что это было наказание.
Полина замотала головой.
- Нет…
- Хорошо, - сказал Толя и снова погрузился в снова включил “молчание”. Раз не поняла, то все еще наказана, значит.
Вторая неделя тишины была еще хуже. Первую неделю Полина искала причину, вторую - оплакивала потерю. Она знала, что натворила что-то ужасное, но не могла понять, что именно. Украла? Сломала что-то? Но ничего такого она не совершала…
На четырнадцатый день, когда Полина уже почти забыла, как звучит отцовский голос, он выдал:
- Это за то, что ты без спроса брала мою книгу.
Полина напрягла память. Книгу…
- В коричневой обложке?
- Ту самую, - подтвердил Толя, - Ты ее там помяла. Угол страницы загнут. И даже не извинилась.
Помяла угол страницы. Пятилетний ребенок, который только освоил буквы, был наказан неделями молчания за помятую страничку.
Таким отец был всегда. Хрупкость его эго не имела ничего общего с размером проступка. Достаточно было неправильного тона, неоцененного усилия - и ты оказывался наказан до тех пор, пока сам Толя не решал, что можно бы и простить. Он так же обходился и с женой, что вскоре начала замечать Полина.
Но то было тридцать лет назад…
Полина выросла, с родителями не жила, но вот судьба вернула ее обратно в родительский дом. Ненадолго, но вернула. Мама разболелась, и пришлось ложиться в больницу.
- Полина, милая, - умоляла мама по телефону, - Пожалуйста, приезжай. Твой отец… он сам не свой. Он же ничего не умеет. Он даже еду сам себе не разогреет. Приезжай.
Полина вздохнула. Меньше всего ей хотелось присматривать за взрослым и постоянно обиженным младенцем.
- Хорошо, мам. Приеду.
Полина приехала в пятницу. Мама была уже в больнице, а отец как раз доедал остатки того, что ему на пару дней наготовили. И все, вроде, шло гладко… Полина навещала маму, привозила ей фрукты, а затем возвращалась, чтобы заботиться о доме и о самом сложном предмете в доме - об отцовском настроении.
В один из таких дней, после очередной поездки к маме, Полина решила разобраться с балконом. Там уже три десятилетия никто не убирался, потому что “все может пригодиться”, хотя мама была бы рада, если бы кто-то это выбросил, потому что у самой рука не поднималась.
Среди ржавых банок краски, сломанных лыж и прочих радостей, Полина нашла их - красные санки, которые когда-то возили еще ее.
- Пап! - крикнула Полина, высунувшись из двери балкона, - Пап, эти санки можно выбросить? Они просто место занимают! Вряд ли кто-то на них уже будет кататься.
Никакого ответа.
Полина вернулась в комнату, подошла к креслу, встала перед ним:
- Пап, я спрашиваю, можно санки выбросить?
Толя прибавил громкость на магнитофоне. Бас ударил по стеклам. На Полину он не смотрел. Какой знакомый прием. Это было оно. Папа обиделся. Она, наверное, слишком громко крикнула. Или, может быть, санки были ему дороги, и спрашивать такое - само по себе преступление. Или, что более вероятно, ему просто не понравилось, что она что-то делает без его прямого разрешения.
Полина могла бы начать извиняться.
Но Полина была взрослой женщиной, которая давным давно переросла тот период, когда за кем-то бегают, умоляя поговорить.
- Как хочешь, - сказала она, отступая, - Санки я оставляю.
Она вышла на балкон, бросила санки в угол и вернулась к своим делам.
Прошла неделя.
Толя, не получив ожидаемой реакции - мольбы, слез, извинений за то, что она “не права”, - начал демонстрировать свою неуравновешенность. В субботу утром, когда Полина делала уборку, Толя не выдержал. Он бубнил, бубнил и бубнил…
- Вот так… вот так живешь всю жизнь, стараешься для них, а умрешь в одиночестве… Никто тебе стакан воды не подаст, никто даже не спросит, что у тебя случилось…
Полина остановилась, сжимая в руках тряпку. Вот знала же, что не стоит вестись на эти провокации…
- Ты сам со мной не разговариваешь, пап.
Знала, но попалась.
- Дай-ка подумать… - ответил отец, - Наверное, потому что я обиделся!
Опять двадцать пять. Полина, что в детстве, что сейчас, ну никак не понимала этого цирка. Обиделся? Хотя бы скажи, на что. Ведь можно поговорить, как нормальные люди.
- Так скажи, на что? На что ты обиделся?
Ощущение, что он сам забыл уже.
- На что? Да на то, что никто не замечает моих стараний, - то ли вспомнил, то ли придумал он, - Что было неделю назад? Вот я тебя спрашиваю. А, не помнишь! Конечно, ты и внимания не обратила. А я одежду рассортировал по цветам, машинку три раза запустил, потом все развесил… А ты мне “спасибо” даже не сказала!
“Вот это достижение, конечно” - подумала Полина, которая за все время пребывания у родителей успела неоднократно намыть всю квартиру. И что-то так она рассердилась…
- Спасибо я тебе не сказала, да? - все, будь что будет, - Послушай меня, пап. Спасибо, что ты неделю назад запустил стирку. Ты герой. Позволь я тебе сейчас за это грамоту выпишу, или, может, медаль подарю?
Она не собиралась ждать ответа. Она этого с четырех лет ждала.
- Знаешь, что я сделала за этот месяц? Я взяла отпуск за свой счет, полностью за свой, вообще без компенсации! Я приехала сюда, чтобы возиться с тобой, как с младенцем, потому что твоя жена, моя мать, лежит в больнице! Я навещаю маму через день с готовой едой! Ты ей хоть раз что-то приготовил? Да какое там приготовил… Ты ей за три недели ни одной, понимаешь, НИ ОДНОЙ, передачки не купил! Даже просто не купил. Ничего. Помимо этого, я драю дом сверху донизу, стираю, готовлю тебе же. А как ты один разочек запустил стирку, так ты обиделся, что тебе не устроили парад и фанфары! Ой, прости, три разочка.
Речь была эффектной. Жаль, что бесполезной. Полина ждала. Ждала, что он либо психанет, либо начнет извиняться, либо, хотя бы, признает, что она права, но…
Но Толя был Толей.
- …Слишком много шуму от тебя, Полин, - пробормотал он, - Проветрись, хоть остынешь.
И он снова прибавил громкость магнитофона.
На что Полина только улыбнулась.
Больше они друг другу ничего не сказали. Полина жила в этом доме, будто это не папа, а сосед по квартире, с которым не совпадали графики сна. Она завтракала, когда он еще спал, ужинала, когда он сидел в своей комнате. Иногда они встречались в коридоре, но молча.
Настал день, когда маму выписывали. Полина провела утро, готовясь к отъезду. Перед выходом пришлось сказать отцу:
- Я за мамой. Заеду за ней в больницу, отправлю ее домой, а потом - сразу на вокзал.
Полина не стала посвящать маму во все подробности, дабы не портить ей настроение. Вызвала маме такси, и, когда та поняла, что Полина с ней не едет, пояснила:
- Мне уже пора.
- Куда пора? - Светлана озадаченно посмотрела на дочь.
- На вокзал, мам. Мой отпуск закончился. Буду звонить тебе каждый день.
К отцу попрощаться она уже не заехала.
“Отца не переделаешь”, - подумала она. Пугало то, что она уже ничего, совершенно ничего не чувствовала по этому поводу. Ей даже не жаль, что вот отец с ней не поговорил, не простился… Ну, не захотел. Флаг ему в руки.
Такси уже ждало на перекрестке, чтобы отвезти ее прямо на перрон. Полина уехала.