В то утро Нина Петровна проснулась раньше будильника. Сердце колотилось где-то в горле, пока она стояла под душем, пока накручивала бигуди, пока доставала из шифоньера парадное платье — тёмно-синее, с белым воротничком, купленное ещё в прошлом году специально «на выход».
Из кухни тянуло пирогами. Соседка тётя Зина с вечера настряпала целый противень — «Славику вашему в подарок, всё-таки жених». Нина Петровна положила пироги в новую коробку, перевязала бечёвкой. Сверху пристроила трёхлитровую банку своего вишнёвого варенья. Славик с детства любил, с оладьями.
В прихожей на тумбочке стояли дедовы часы. «Победа», сорок пятого года выпуска. Славик обещал их забрать, когда переедет в отдельную квартиру. Говорил: «Дедовы часы, бабуль, они память. Я на новом месте на стену повешу».
— Ну вот, — сказала Нина Петровна пустой комнате. — Дождались.
Она села на табуретку, одёрнула платье и вдруг поняла, что ноги не держат. Прямо затряслись мелкой дрожью, как утром в поликлинике, когда давление меряют.
Телефон зазвонил без пятнадцати десять.
— Мам, — голос Славика был странный, будто он не выспался. — Ты где?
— Дома где. Собираюсь уже. Ты в загс-то едешь?
Пауза. Длинная, тяжёлая.
— Мам, я звоню сказать... В общем, я передумал жениться.
Нина Петровна сжала трубку так, что побелели костяшки.
— Что внушительный передумал? Там же невеста, гости, стол заказан... Лена твоя как?
— Лена? — Славик хмыкнул. — Лена сейчас в салоне красоты сидит, фату поправляет. А я тут стою у подъезда и курю одну за одной.
— Ты не куришь.
— Сегодня курю.
Нина Петровна перевела дух. В груди похолодело, будто она в подвал зимой спустилась.
— Сынок, ты это... ты объясни. Случилось что?
— Всё случилось, мам. Всю жизнь случилось. Ты знаешь, что она мне вчера заявила?
— Что?
— Говорит: «Твою мать через полгода к нам заберём. Пусть с внуками сидит, а комнату её сдадим, ипотеку погасим». Представляешь? Ещё не поженились, а она уже...
Дальше Нина Петровна слушала плохо. Гул в ушах стоял, как от старого холодильника. Она смотрела на свои руки — в мелких коричневых пятнышках, с узловатыми пальцами. Эти руки Славика поднимали, кормили, в школу водили, ночами у кроватки сидели, когда температура под сорок.
Отец его ушёл, когда сыну три года было. Алиментов Нина Петровна не требовала — только бы не видеть больше, только бы спокойно. Работала на двух работах: утром в школе учителем начальных классов, вечером уборщицей в детской поликлинике. Потом ещё тётя Зина подкинула мыть подъезды по выходным. Так и вытянула.
— ...и квартиру нашу, говорит, надо расширять. Типа ты всё равно одна, куда тебе две комнаты? — голос Славика в трубке то приближался, то отдалялся. — А часы дедовы она вообще сказала в ломбард сдать. Говорит, антиквариат пыль собирает, а нам на ремонт деньги нужны.
Нина Петровна почувствовала, как по щеке потекла слеза. Она вытерла её тыльной стороной ладони.
— А ты что?
— А я что? Я молчал. Вчера молчал, сегодня ночь не спал. А сейчас стою и думаю: если я сейчас туда войду, если это всё подпишу... Она же меня с потрохами сожрёт, мам. И тебя сожрёт. И часы наши сожрёт. Всё под метёлку.
В трубке зашуршало. Наверное, ветер.
— Ты извини, что так, в финал:. Ты там гостям скажи как-нибудь... А я не могу. Не могу я на ней жениться. Страшно.
Нина Петровна сидела на табуретке, смотрела на банку с вареньем, перевязанную бечёвкой, и молчала.
— Мам, ты чего? Ты плачешь?
— Нет, — сказала она. — Я так. Пыль в глаза попала.
Она положила трубку и долго сидела неподвижно. Потом встала, налила в чайник воды, зажгла газ. Достала из холодильника остатки вчерашнего борща, налила в тарелку. Есть не хотелось, но надо было.
Зазвонил домофон. Потом ещё раз. Потом в дверь заколотили — тётя Зина.
— Нина! Ты чего не открываешь? Там Лена звонит, рыдает, говорит, Славик её бросил прямо перед загсом! Что случилось-то?
Нина Петровна открыла дверь. Соседка стояла в халате, наспех накинутом поверх ночной рубашки, в руках мятый передник.
— Отменилась свадьба, Зина, — сказала Нина Петровна. — Пойдём чай пить. Вон пироги твои, простынут ведь.
Тётя Зина всплеснула руками и зашла в прихожую.
— А варенье? — спросила она, увидев банку на столе.
— А варенье мы сами съедим, — ответила Нина Петровна и вдруг улыбнулась. В первый раз за утро.
Они сидели на кухне, пили чай с вишнёвым вареньем и молчали. Тётя Зина понимающе вздыхала, но вопросов не задавала. А Нина Петровна смотрела в окно на серую пятиэтажку напротив, на облезлый подъезд, где вторую неделю не могли доделать ремонт, на старую берёзу, которую всё собирались спилить, да руки не доходили.
В дверь снова позвонили.
На пороге стоял Славик. Красный, взъерошенный, без галстука, верхняя пуговица рубашки расстёгнута.
— Мам, — выдохнул он. — Я дурак?
— Дурак, — согласилась Нина Петровна. — Проходи.
Он вошёл, увидел на столе чай, пироги, варенье, тётю Зину в халате.
— А вы чего здесь?
— Празднуем, — сказала тётя Зина. — Свадьба отменяется, варенье остаётся.
Славик сел на табуретку, уронил голову в ладони.
— Лена мне такое устроит... Мам, я пропал.
— Не пропал, — Нина Петровна пододвинула ему чашку. — На, пей. Остынешь сначала.
Он поднял на неё глаза.
— Ты на меня злишься?
— А чего злиться? — она пожала плечами. — Ты взрослый человек. Сам решил. Я тебя не неволю.
— Но гости же... Стол...
— Гости переживут. Стол не пропадёт, соседям раздадим. Ты главное скажи: точно решил? Или это сгоряча?
Славик молчал долго. Потом поднял голову и посмотрел на дедовы часы в прихожей.
— Помнишь, дед говорил: «Жениться — не воду пить»?
— Помню.
— Я, когда маленький был, не понимал. А сейчас понял. Она меня не любит, мам. Я так, способ ипотеку взять и бабушку в нагрузку. А я не хочу в нагрузку. Ни себе, ни тебе.
Нина Петровна протянула руку и погладила его по голове, как в детстве.
— Ну и правильно. Нечего тебе такую жену брать. Другую найдёшь. Хорошую, добрую. Чтоб с тобой за одним столом сидела, а не раскладывала, кого в ломбард, кого под сдачу.
Тётя Зина шмыгнула носом и полезла в карман халата за платком.
— Я пойду, наверное, — сказала она. — Не буду мешать.
— Сиди, — остановила её Нина Петровна. — Куда ты пойдёшь? Вон ещё пироги не доедены.
И они сидели втроём на маленькой кухне, пили чай, ели тёти-Зинины пироги с капустой, и за окном моросил обычный осенний дождь, и в подъезде всё ещё не доделали ремонт, и где-то далеко рыдала в салоне красоты Лена в фате, а здесь, на кухне, было тихо и спокойно.
— Мам, — сказал вдруг Славик. — А можно я у тебя сегодня переночую? А завтра поеду разбираться.
— Ночуй, — кивнула Нина Петровна. — Только бельё постельное в шифоньере, сам достанешь.
Он допил чай, встал и вдруг обнял её, прижал к себе крепко-крепко, как в детстве не обнимал никогда.
— Спасибо, мам.
— За что?
— За то, что не ругаешься. За то, что не лезешь. За то, что просто есть.
Нина Петровна похлопала его по спине и ничего не сказала. А когда он ушёл в комнату переодеваться, тётя Зина наклонилась к ней через стол:
— Нина, а часы-то? В ломбард не понесут?
Нина Петровна посмотрела на дедову «Победу». Секундная стрелка бежала по кругу, ровно, спокойно, как бежала все эти годы.
— Нет, Зина, — сказала она тихо. — Не понесут. Эти часы теперь долго ещё тикать будут. Я прослежу.