— Ты пойми, Люся, мне нельзя нервничать, я просто не вынесу этого шума, — говорила мама, не снимая дверную цепочку.
Я смотрела в узкую щель. Видела полоску света из её прихожей, край дорогого халата и ухоженную руку, которая крепко держала дверь. Словно там, снаружи, стояли не родные люди, а незнакомцы.
За моей спиной, на лестничной клетке, переминался с ноги на ногу мой брат Андрей. Рядом, вцепившись в рукав его куртки, стояла жена Катя. А на полу, прямо на холодном кафеле подъезда, сидели двое моих племянников — пяти и семи лет. Они даже не плакали. Просто смотрели на бабушкину дверь.
— Мам, ты серьёзно? — мой голос чуть дрогнул.
— На улице ноябрь. Ветер ледяной. Им идти некуда.
— Не кричи, у меня голова раскалывается, — мама поморщилась и чуть прикрыла дверь, спасаясь от воображаемого сквозняка.
— Я вас вырастила. Я свой долг выполнила сполна. Имею я право на старости лет пожить в тишине? Или я должна до последней доски вас нянчить?
Щелчок. Дверь захлопнулась плотно, отрезая нас от тепла. Я услышала, как с той стороны дважды провернулся ключ.
Звонок, который всё изменил
Всё началось полтора часа назад.
Телефон зазвонил в одиннадцать вечера. Когда я увидела на экране имя брата, внутри всё сжалось. Андрей не звонит по ночам просто так.
— Люся, мы на улице, — голос у него был глухой, какой-то деревянный.
— Хозяин квартиры вернулся из-за границы раньше времени. Срочно нужны деньги, продаёт жильё. Сказал: «Утром чтобы духу вашего не было». Мы собрали всё, что успели, но куда сейчас? В гостиницу с детьми — денег в обрез, ты же знаешь, у меня сейчас с заказами глухо...
Я знала. Андрей — мужик хороший, рукастый, но в бизнесе ему фатально не везёт. То партнёр подведёт, то заказчик исчезнет.
— Езжайте к маме, — скомандовала я, натягивая джинсы одной рукой.
— У неё трёшка, места вагон. Я сейчас тоже туда подъеду, помогу вещи занести.
Я была уверена: да, у мамы характер не сахар. Да, она любит пожаловаться на здоровье и усталость. Но это же форс-мажор! Это её любимый Андрюша, её гордость. И внуки, фотографии которых она всем подругам показывает.
Оказалось, фотографии любить проще, чем живых детей.
Мы стояли в подъезде элитного дома, где мама жила одна в просторной квартире с евроремонтом. Рядом с чемоданами сидели уставшие дети.
— Андрюх, поехали ко мне, — в отчаянии сказала я.
Хотя понимала: это утопия. В моей «однушке» мы с мужем и так толкаемся, а тут ещё четверо. Разве что стоя спать.
Андрей поднял на меня глаза. В них было столько стыда и растерянности, что мне самой захотелось провалиться сквозь бетон. Он, взрослый мужчина, не смог защитить семью от этой ситуации.
— Нет, Люсь. К Вале поедем. К тёще.
Я прикусила язык. Валентина Ивановна. Женщина, которую наша мама, Галина Петровна, всегда называла «простой» и брезгливо поджимала губы. «Деревня, — говорила мама, поправляя прическу.
— Ни манер, ни вкуса. Андрей, как ты мог выбрать такую родню?».
Валентина жила в старой хрущёвке на окраине. У неё была крошечная «двушка» со смежными комнатами, ковры на стенах и вечный запах жареного лука.
— Она же вас со свету сживёт, — вырвалось у меня.
— Андрюш, она и так вас пилила за то, что ипотеку не берете. А сейчас... заявиться к ней ночью, всем табором?
— Выбора нет, — Андрей молча подхватил чемоданы.
— Поехали.
Дорога в «другой мир»
Такси ехало через ночной город минут сорок. В салоне висела тяжелая тишина. Племянники уснули, привалившись друг к другу. Катя смотрела в окно, не проронив ни слезинки, только пальцы нервно теребили замок сумки.
А я сидела и думала о маме.
Вспомнила, как вчера она жаловалась мне по телефону на скуку. Как требовала внимания. «Мой старшенький в олимпиаде победил!» — хвасталась она соседке. А когда победитель олимпиады стоял под дверью и хотел в туалет, она выбрала свой покой.
«Я пожила для вас». Эта фраза звенела у меня в ушах.
Разве любовь к детям имеет срок годности? Разве она заканчивается, когда ребёнку исполняется восемнадцать или сорок пять?
Мы подъехали к обшарпанной пятиэтажке. Здесь не было консьержа и мраморной плитки, как у мамы. Здесь пахло сыростью, кошками и чьим-то поздним ужином.
Андрей нажал на звонок. Я невольно втянула голову в плечи.
Сейчас начнется. Сейчас сонная Валентина Ивановна, в бигуди и старом халате, начнет причитать. Ругаться. Вспоминать все промахи зятя. Я бы на её месте, наверное, так и сделала. Вломиться к пожилому человеку в час ночи — это испытание не для слабых нервов.
Дверь распахнулась почти мгновенно. Будто нас ждали.
На пороге стояла Валентина. В широкой ночной сорочке, поверх которой была накинута вязаная кофта.
— Простите, мы... — начал Андрей, опустив голову.
Она не дала ему договорить.
— Чего в дверях застыли? Сквозняк же, детей простудите! — гаркнула она так, что в подъезде зажглась лампочка этажом ниже.
— А ну, марш в тепло!
Ни слова упрека. Ни вопроса «почему так поздно». Никаких выяснений.
Она просто распахнула дверь шире. Впуская этот шумный, несчастный, бездомный отряд в свою крошечную, заставленную мебелью жизнь.
В тесноте, да не в обиде
В прихожей было не развернуться. Чемоданы перегородили проход, дети, проснувшись, начали хныкать, мы все толкались, наступали друг другу на ноги. Но вместо раздражения я почувствовала странное, забытое тепло.
— Так, Андрюша, сумки в угол, — командовала Валентина, уже гремя посудой на микроскопической кухне.
— Катюша, детей в ванную, руки мыть, и сразу за стол. У меня как раз картошка осталась, сейчас яйцами залью, через пять минут горячее будет.
Я стояла в коридоре, прижимаясь спиной к вешалке с пальто, и смотрела на эту женщину.
В проходной комнате, прямо на полу, уже лежали матрасы. Старые, ватные, но застеленные хрустящим, явно только что выглаженным бельём. Подушки взбиты, одеяла разложены.
— Валь... Валентина Ивановна, — тихо спросил Андрей, всё ещё не веря в происходящее.
— Мы ненадолго. Дня на три, пока квартиру не найдем.
Она замерла с чугунной сковородкой в руке. Повернулась к нему. И в этот момент я увидела в её глазах то, чего никогда не видела у своей родной, интеллигентной мамы.
— Глуповатый ты, Андрюха, — беззлобно сказала тёща.
— Какие три дня? Живите сколько надо. В тесноте, да не в обиде. Это же дом. А дом — он для того и есть, чтобы в нём свои прятались, когда прижмёт.
Я смотрела на неё и понимала: вот сейчас, в этой обшарпанной хрущёвке, рушится весь мой привычный мир.
Ужин на пяти метрах
Мы сидели на кухне. Она была крошечной, метров пять от силы. Здесь было так тесно, что локти приходилось прижимать к бокам, но в этом тесном мирке было спокойнее, чем в мамином элитном «бункере» тишины.
Валентина Ивановна ловко орудовала ложкой, раскладывая дымящуюся картошку по тарелкам. На столе появились соленые огурцы, квашеная капуста, хлеб толстыми ломтями — всё простое, грубое, настоящее.
— Ешьте, — скомандовала она, подвигая к Андрею полную тарелку.
— И не смотри на меня так, зять. Худой стал, одни глаза остались.
Андрей ел жадно, почти не жуя. Катя кормила младшего, старший уже уписывал за обе щеки. Я ковыряла вилкой в тарелке. Есть не хотелось, хотелось плакать от стыда за нас всех.
— А Галина Петровна что же? — вдруг спросила Валентина, не оборачиваясь от плиты. Она ставила чайник.
— Не пустила?
Вопрос прозвучал буднично. Как про погоду. Ни осуждения, ни злорадства. Просто факт.
Я замерла. Андрей поперхнулся и опустил глаза.
— У неё давление, — тихо сказала я, разглядывая клеёнку на столе.
— Сказала, шумно ей будет. Голова.
Валентина хмыкнула. Звук был короткий, сухой. Она поставила на стол банку с домашним лечо — ярко-красным, густым, пахнущим летом.
— Давление. Ну, бывает. Старость не радость.
Она села , подперла щеку рукой. Её лицо было исчерчено морщинами, седые волосы выбились из-под косынки. Руки — красные, натруженные, с короткими ногтями, лежали на столешнице. Совсем не похожа на мою маму с её идеальным маникюром.
— Знаешь, Люся, — сказала она вдруг, глядя мне прямо в глаза. — Я ведь тоже не подарок. И ворчу, бывает, и жизни учу. Но когда дети на пороге стоят... тут не до давления. Тут или ты мать, или ты... просто соседка.
Я опустила вилку. Соседка. Точнее не скажешь. Мама вела себя так, будто мы — шумные жильцы снизу, которые мешают ей отдыхать.
— Прости нас, мама, — прошептала Катя.
— Мы к тебе на шею сели...
— Цыц! — тёща махнула рукой.
— Какая шея? У меня спина крепкая, выдержит. А в тесноте теплее. Вон, диван разложили, кресло-кровать есть. Детям на полу матрасы кинули — им даже веселее, как в походе. Разберемся. Главное, что все живы. А стены дело наживное.
Она встала, чтобы налить чаю.
Андрей вдруг перехватил её руку. Грубую, шершавую ладонь простой женщины. И прижался к ней щекой, как в детстве.
— Спасибо, мам, — глухо сказал он.
Я увидела, как дрогнули плечи Валентины. Она на секунду замерла. Потом аккуратно высвободила руку и неловко потрепала его по волосам.
— Ешь давай, мамкает тут. Остынет всё.
Чужая родня
Я уходила от них под утро. Андрей спал на раскладушке в коридоре, потому что уступил диван жене и детям. В квартире пахло сном и той самой картошкой.
Выйдя в холодный ноябрьский двор, я достала телефон. Набрала маме. Гудки шли долго, она явно не спешила брать трубку.
— Алло? Люся? — голос мамы был сонным и недовольным.
— Ты время видела? Я только задремала, голова только прошла. Ну что, пристроили твоего брата? В гостинице?
— Нет, мам. У тёщи.
В трубке повисла пауза.
— У этой... Валентины? В её «скворечнике»? — мама фыркнула.
— Боже мой, бедный Андрюша. Ну ничего, пусть потерпит пару дней. Зато поймет, как деньги транжирить. Я ему говорила, надо было...
Я слушала её и понимала: она ничего не поняла. И не поймет. Для неё мир делится на «удобно» и «неудобно». Дети были удобными, пока приносили пятерки и грамоты. Внуки удобны на фотографиях в красивых рамках. А живые, с проблемами, с долгами, с шумом — это уже «неудобно». Это лишняя нагрузка.
— Мам, — перебила я её.
— А ты знаешь, что Андрей назвал Валентину мамой?
Тишина. Долгая, звенящая тишина.
— Что? — голос мамы дрогнул, в нём прорезались визгливые нотки.
— Как он посмел? Эту деревенщину? После всего, что я для него сделала? Я ему образование дала, я ему квартиру первую купила!
— Ты ему квартиру купила, мам. А Валентина ему дом дала.
Я нажала отбой.
Постояла немного, глядя на темные окна пятиэтажки. В одном из них, на втором этаже, горел тусклый свет ночника. Там, в тесноте, среди старой мебели и ковров, спала моя семья. Настоящая.
И впервые за много лет я испугалась. Не того, что у меня нет денег или проблем с жильем. А того, что я вдруг поняла простую вещь. Если завтра я постучусь к собственной мамей... мне тоже не откроют.
Я достала из сумки банку лечо, которую мне сунула Валентина на прощание. «Возьми, дочка, своим отнесешь. Там витамины».
Стекло было еще теплым.
А вы бы смогли поступить как Галина Петровна? Закрыть дверь перед родным сыном, чтобы сберечь свой покой и ремонт?
Подпишитесь, если цените искренность.