Прогулка сороковая, в которой я снова пришёл в Лумианские Долины, сел на ту самую поляну и попытался понять, чему меня научили эти прекрасные и странные существа
Знаете, есть расы, которые понимаешь не сразу. Альвианы — как раз такие.
Я много раз бывал у них. Сначала просто дивился красоте, потом начал замечать странности, потом... потом они стали для меня загадкой, которую хочется разгадывать снова и снова.
Сегодня я сижу на той самой поляне, где когда-то рисовал кривые линии. Солнце садится, цветы пахнут так же идеально, как и в первый раз, но я уже другой. И они, кажется, тоже.
Вспоминаю нашу первую встречу. Тогда я наивно думал, что альвианы — это просто красивые куклы, которые не умеют радоваться. Помню, как старец долго смотрел на мою кривую рожицу, а потом вдруг улыбнулся. В первый раз за тысячу лет.
— Ты принёс нам беспорядок, — сказал он тогда.
— Беспорядок — это плохо? — спросил я.
— Для нас было плохо. Но теперь... теперь я не знаю.
Он не знал. И это было самое удивительное. Альвианы, которые всегда всё знают, вдруг признались, что не знают. И в этом было столько жизни, сколько я не видел во всех их идеальных цветах.
Потом были другие встречи. Я замечал, как по ночам, когда никто не видит, молодые альвианы выходят на поляны и рисуют. Не кривые линии — свои. Странные, нелепые, иногда просто пятна. Но они рисовали. Потому что внутри у каждого из них, оказывается, живёт тот же непослушный мальчишка, который хочет испачкать идеальную стену.
Я разговаривал с одним из них. Совсем юным, с глазами, полными света.
— Зачем вы рисуете ночью? — спросил я.
— Чтобы старшие не видели, — прошептал он.
— А если увидят?
— Накажут. Скажут, что мы портим гармонию.
— А ты сам что думаешь?
Он задумался. Потом посмотрел на свой рисунок — кривое солнце с лучами в разные стороны.
— Мне кажется, гармония — это когда всё правильно. А это... это просто красиво. Неправильно, но красиво.
Я тогда подумал: вот оно. Альвианы так долго гнались за правильностью, что забыли про красоту. А красота, она ведь не в правильности. Она в том, от чего тепло.
Сегодня я сижу на поляне и жду заката. Мимо проходит тот самый старец. Узнаёт меня, останавливается.
— Бриль, — говорит он. — Опять рисуешь?
— Нет, — отвечаю. — Просто сижу. Думаю.
— О чём?
— О вас. Об альвианах. Я никак не могу понять: вы такие красивые, такие правильные, такие... идеальные. Почему вам так трудно быть просто живыми?
Он садится рядом. Молчит долго, как умеют только альвианы.
— Ты знаешь, откуда мы взялись? — спрашивает он.
— Из легенд? Из черновиков? — предполагаю я.
— Из страха, — говорит он. — Наш мир был хаотичным, опасным, непредсказуемым. И мы научились создавать порядок. Сначала вокруг себя, потом внутри себя. Мы думали, если всё будет идеально, ничего плохого не случится. Никто не умрёт, не уйдёт, не предаст.
— И не случилось?
— Случается, — вздыхает он. — Всё равно случается. Но мы уже не умеем иначе. Идеальность — это наша броня. Без неё мы слишком уязвимы.
Я смотрю на него. На его морщины, на его глаза, в которых столько боли, сколько я не видел даже у коррагетов.
— Вы не холодные, — говорю я. — Вы просто боитесь.
— Боимся, — кивает он. — Всегда боялись. Поэтому и тянемся к совершенству. Думаем, оно защитит.
— А оно защищает?
— Не знаю, — улыбается он. — Но когда ты пришёл и начал рисовать кривые линии, я вдруг понял: может, совершенство — это не защита. Может, это просто... способ спрятаться. А ты нас нашёл.
Закат догорает. Мы сидим молча, и я думаю о том, сколько же всего не знал об этом народе. Думал, они — бездушные статуи. А они — раненые птицы, которые спрятали свои раны за идеальными перьями.
Мимо проходит молодой альвиан. Тот самый, что рисовал по ночам. Сейчас он идёт с палочкой в руке и, оглядываясь, направляется к дальней поляне.
— Удачи, — шепчу я ему.
Он оборачивается, улыбается и кивает.
— Знаешь, — говорит старец, — после твоего первого визита мы долго спорили. Хотели всё стереть. А я не дал. Потому что в этих кривых линиях было что-то... живое. И теперь они рисуют каждую ночь. Не все, конечно. Но многие.
— И как вам?
— Трудно, — признаётся он. — Каждый раз, когда вижу новую кривую линию, у меня внутри всё сжимается. А потом... потом становится легче. Будто вместе с неправильностью впускаешь в себя что-то тёплое.
— Это называется жизнь, — говорю я.
— Наверное, — кивает он. — Мы так долго от неё прятались, что забыли, какая она.
Я ухожу, когда уже совсем темно. На прощание старец протягивает мне маленький цветок. Не идеальный — с чуть кривым стеблем, с пятнышком на лепестке.
— Это тебе, — говорит он. — Первый неидеальный цветок, выращенный в наших долинах. Мы назвали его «Бриль».
Я беру цветок и чувствую, как к горлу подкатывает ком.
— Спасибо, — шепчу я.
— Это тебе спасибо, — отвечает он. — Ты научил нас, что неидеальное — не значит плохое. Что кривое может быть красивым. Что жизнь — это не только правильные линии.
Я иду в темноту, сжимая в руке цветок. И думаю: вот ведь как бывает. Пришёл учить, а научился сам. Пришёл лечить, а вылечили меня.
Наверное, это и есть главный урок альвианов: настоящая красота — не в совершенстве. А в том, что внутри.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежит неидеальный цветок с пятнышком на лепестке. Альвианы назвали его моим именем. Я храню его в самой надёжной коробочке, чтобы не завял. И каждый раз, когда смотрю на него, вспоминаю: идеальным быть не нужно. Нужно быть живым. А живое — оно всегда чуть кривое. И это прекрасно.