«Оборванка и провинциалка» — кричала мне свекровь, пока не узнала всю правду обо мне.

– Убери свои нищие тряпки с моей скатерти! – голос Раисы Павловны резанул по ушам так, что у меня свело скулы.

Я замерла с чашкой в руке. Чай давно остыл, но я продолжала сжимать фарфор пальцами, надеясь, что это придаст мне сил. Свекровь стояла в дверях кухни, уперев руки в бока, и смотрела на меня так, будто я была тараканом, выползшим из-под плинтуса.

– Вы о чем? – тихо спросила я, хотя прекрасно поняла, о чем.

– О скатерти! – она ткнула пальцем в белое кружево, которое я постелила утром. – Это моя скатерть. Еще прабабкино приданое. А ты своими провинциальными руками к ней прикасаешься.

Дима, мой муж, сидел тут же, уткнувшись в телефон. Он сделал вид, что не слышит. Он всегда делал вид, что не слышит, когда мать начинала.

– Раиса Павловна, я просто накрыла на завтрак, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Хотела, чтобы было красиво. Дима любит, когда…

– Дима любит, когда мать не лезет в его жизнь? – перебила она и хмыкнула. – Только ты уже влезла, милая. Со своим животом влезла.

Я опустила глаза на округлившийся живот. Пятый месяц. Наш с Димой первый ребенок. Для Раисы Павловны это был не ребенок, а инструмент шантажа.

– Мам, давай не при ребенке, – подал голос Дима, не отрываясь от экрана.

– При каком ребенке? – взвилась она. – При этом, который еще не родился? Или ты про ту, что стоит у плиты?

Я сжала губы. Молчать. Надо молчать. Дима просил терпеть, пока его бизнес не встанет на ноги, пока мать не подпишет бумаги на перевод денег. Я терпела. Я привыкла терпеть с детства.

Раиса Павловна подошла ко мне вплотную. От ее французских духов защипало в носу. Она выхватила у меня чашку и с грохотом поставила в раковину.

– Посуду мой после себя, оборванка. И не смей трогать сервиз. Для тебя есть старая кружка, в шкафчике под мойкой.

Я посмотрела на Диму. Он поднял глаза, встретился со мной взглядом и тут же отвел их в сторону.

– Мам, ну зачем ты так? – пробормотал он.

– А как надо? – она резко развернулась к нему. – Сказать спасибо, что она из своей деревни приехала, ноги раздвинула и теперь живет в моей квартире? В моей! Которую я твоему отцу всю жизнь выгрызала!

– Квартира моя, мам. Я ее купил.

– На мои деньги купил! – заорала она. – Я тебе дала первый взнос, я тебе помогла! А теперь эта провинциалка пришла и хочет все отобрать?

– Я ничего не хочу отобрать, – сказала я, и мой голос наконец-то прозвучал твердо. – Я люблю вашего сына.

– Люблю, – передразнила она. – А фамилию чью носишь? Мою! А прописку получила? Получила! А теперь и ребенка родишь, и через суд квартиру отсудишь! Я таких, как ты, насквозь вижу.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не от обиды – от злости. Но я снова сжала зубы. Не время. Еще не время.

Дима наконец встал из-за стола, подошел к матери, обнял ее за плечи.

– Мамуль, пошли в комнату, чай попьем. Я тебе пирожных купил, тех, что ты любишь.

– Какие пирожные, когда у меня сердце разрывается! – всхлипнула она, моментально переключаясь в режим жертвы. – Я для тебя всю жизнь, а ты эту… эту…

Она махнула рукой в мою сторону и вышла из кухни, увлекаемая Димой.

Я осталась одна. В раковине стояла чашка из прабабкиного сервиза. Я взяла ее, повертела в руках. Тонкий фарфор, золотой ободок. Красивая. Таких у нас в деревне отродясь не водилось.

Я аккуратно поставила чашку в шкаф, на самую верхнюю полку. Подальше от греха. Потом зачем-то подошла к окну и посмотрела во двор. Москва шумела, спешила, жила своей жизнью. Моей жизнью она пока не стала.

Вечером, когда Раиса Павловна уехала к себе (она жила отдельно, но приезжала каждый день с проверкой), Дима зашел в спальню. Я лежала, отвернувшись к стене, и смотрела на обои.

– Марин, – он присел на край кровати, положил руку мне на плечо. – Ну не обижайся. Она пожилая, у нее характер тяжелый. Перебесится и успокоится.

– Перебесится? – я повернулась к нему. – Дима, она назвала меня шлюхой. При тебе. А ты молчал.

– Ну не шлюхой, а провинциалкой. Подумаешь.

– Оборванкой и провинциалкой, – уточнила я. – И ты опять промолчал.

Дима вздохнул, потер переносицу. Этот жест я уже выучила: он так делал, когда ему было неудобно, но он все равно собирался давить до конца.

– Марин, ты пойми. У меня сейчас контракты висят. Мать обещала деньги влить в производство. Если она сейчас дернет, я пролечу с поставками. Нам же с тобой потом детей поднимать, квартиру расширять. Потерпи немного. Полгода, год. Она увидит, что ты хорошая, и отстанет.

– Год? – переспросила я.

– Ну, может, меньше. Я с ней поговорю.

– Ты с ней каждый день говоришь. Толку нет.

Дима замолчал. Потом лег рядом, попытался обнять, но я не ответила.

– Ты чего? – обиженно спросил он.

– Ничего. Спи.

– Марин, ну не дуйся. Я люблю тебя.

– Я знаю.

Он еще что-то бормотал, но я уже не слушала. Я смотрела в стену и думала о том, что он не знает. Ничего не знает. Ни о том, откуда я на самом деле приехала. Ни о том, что за человек был мой отец. Ни о том, почему я сменила фамилию, город, даже имя чуть-чуть – Мариной я стала только пять лет назад.

Он не знал, что терпеть мне не привыкать. И что его мать даже не представляет, с кем на самом деле связалась.

Через два дня Раиса Павловна приехала с новым скандалом. Я стирала в ванной, когда услышала, как хлопнула входная дверь и по паркету застучали каблуки.

– Где она? – донеслось из коридора.

Я выключила воду, вытерла руки и вышла. Свекровь стояла в прихожей, держа в руках какую-то старую фотографию. Лицо у нее было красное, глаза горели.

– Это что? – она ткнула снимком мне в лицо.

Я взяла фото. Черно-белое, потрепанное по краям. На нем были двое: мужчина в кожаном пиджаке, с наглым прищуром, и маленькая девочка лет шести, в смешном платьице с бантом. Девочка смотрела в объектив испуганно, мужчина улыбался во весь рот.

Я почувствовала, как внутри все оборвалось.

– Откуда это у вас?

– Ты еще спрашиваешь? – зашипела она. – Я в твоих вещах порылась! Имею право! В моем доме живут – я должна знать, кто тут трется! Это что за уголовник? Твой батя?

Я молчала.

– Я вчера нашла, весь вечер разглядывала, – продолжала она, размахивая снимком. – Рожа бандитская! Ты чего молчишь? Говори, правду говори!

– Положите на место, – тихо сказала я.

– Что? – она опешила от моего тона.

– Положите фотографию. И не смейте рыться в моих вещах.

Раиса Павловна на секунду замерла, а потом зашлась криком:

– Ах ты дрянь! Ты мне указывать? В моем доме? Да я тебя сейчас вместе с твоим уголовником отсюда вымету!

Она рванула в спальню. Я за ней. Она открыла шкаф, начала выбрасывать мои вещи на пол.

– Вот! Забирай свои тряпки! Забирай и вали, откуда пришла! Чтобы духу твоего здесь не было!

Я смотрела, как мои свитера, джинсы, пара хороших платьев, которые я купила уже в Москве, летят на паркет. Потом она схватила коробку из-под обуви. Ту самую.

– Не смейте! – крикнула я и попыталась перехватить ее руку.

Но она уже открыла крышку. Внутри лежали старые фотографии. Много. Мое детство, мама, дом в поселке, какие-то люди… И несколько снимков, которые не должна была видеть ни одна живая душа.

– О! – Раиса Павловна выхватила одну. – А это что за рожи? Это же банда! Ты что, из бандитской семьи?

Я вырвала коробку из ее рук. Фотографии рассыпались. Свекровь нагнулась, подняла одну и уставилась на нее, округлив глаза.

– Это же… Это же Марат? – она побледнела. – Который в новостях? Которого убили?

Я выхватила снимок. На нем был мужчина в годах, с тяжелым взглядом, стоящий рядом с отцом.

– Вы ничего не понимаете, – прошептала я. – Это не ваше дело.

– Не мое? – она задышала часто, мелко. – Ты в мой дом притащила криминал! У тебя отец – бандит! А может, ты сама… Ты что, подослана? Хочешь нас всех посадить?

– С ума сойти, – выдохнула я. – Вы действительно сошли с ума.

Я собрала фотографии с пола, сунула их обратно в коробку, схватила с пола несколько вещей и вышла из спальни. Раиса Павловна бежала за мной, продолжая кричать:

– Я Диме скажу! Он тебя выгонит! Сегодня же! Я заявление в полицию напишу! Свяжешься с бандитами – сама сядешь!

Я заперлась в ванной. Села на край ванны, прижала коробку к груди. Руки тряслись.

Отец. Бандит. Уголовник. Все правильно. Только она не знала главного: я сбежала от него десять лет назад. Сменила имя, биографию, город. Я думала, что похоронила прошлое навсегда.

А теперь эта фотография… Как она вообще затесалась в мои вещи? Я же все сожгла. Все до одной. Или нет?

Я открыла коробку. Перебрала снимки. Мама, я маленькая, школа, выпускной… И вдруг пальцы наткнулись на плотную бумагу. Я вытащила. Это было не фото. Это был конверт, старый, пожелтевший, заклеенный скотчем.

Я его раньше не видела.

Сердце забилось где-то в горле. Я разорвала конверт. Внутри лежал листок, исписанный убористым почерком отца.

«Маша (он звал меня только так, по-старому), если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Или я сел. Не знаю, как эта бумага к тебе попала, но раз попало – слушай. Я спрятал кое-что. Не для себя, для тебя. Деньги, которые никому не светят. Не спрашивай, откуда. Адрес помнишь? Старый дом, где мы жили, когда ты мелкая была. Там в подвале, за кирпичами. Это твое. Если объявятся мои кореша – не верь им. Они все продадут. Сделай так, как я скажу…»

Дальше шли инструкции. Четкие, подробные, с указанием места и тайника.

Я перечитала три раза. Потом сложила письмо, сунула в карман халата. Фотографии – все до единой – вытряхнула в раковину, чиркнула зажигалкой.

Бумага вспыхнула, затрещала, почернела. Я смотрела на огонь и думала о том, что теперь все изменится. Свекровь не успокоится. Она будет рыть, искать, копать. Рано или поздно она докопается до правды.

Но до какой правды? До той, которую я ей покажу? Или до той, которая похоронена в подвале старого дома?

Когда последний клочок превратился в пепел, я включила воду и смыла все в раковину. В дверь ванной колотили.

– Выходи! – орала Раиса Павловна. – Я полицию вызвала! Сейчас они приедут, и ты им все расскажешь!

Я выключила воду. Посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные, щеки бледные. Беременная женщина, которую только что выгнала свекровь.

Я открыла дверь. Она стояла в коридоре, тряся телефоном.

– Все, сейчас приедут! – выкрикнула она.

– Пусть приезжают, – сказала я спокойно. – Я им расскажу, как вы меня толкали, когда я была на втором месяце. Как унижали, как оскорбляли. У меня синяки есть. Я снимала побои, на всякий случай.

Раиса Павловна открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

– Врешь!

– Хотите проверить? – я усмехнулась. – Давайте. Только потом не жалуйтесь, что вашего сына лишат родительских прав за соучастие.

Я пошла в спальню, перешагнула через разбросанные вещи, достала с полки папку. В ней лежали справки. Я действительно ходила в травмпункт после того случая на кухне, когда она толкнула меня к стене. Не для суда – для себя. На всякий случай.

Я вернулась в коридор и протянула папку свекрови.

– Читайте.

Она уставилась на бумаги, и краска схлынула с ее лица. Она поняла, что я не блефую.

– Ты… ты это специально, – прошептала она. – Подставила меня.

– Я? – я покачала головой. – Это вы себя подставили. А теперь идите домой, Раиса Павловна. Полицию отзовите. И забудьте про фотографии. Забудьте про все. Иначе я подам заявление. И тогда уже никто не поможет.

Она стояла, сжимая папку, и молчала. Впервые за все время она молчала.

А я думала о письме в кармане халата. О тайнике в подвале. О том, что моя спокойная жизнь кончилась, так и не начавшись.

Вечером пришел Дима. Он был злой, усталый, пахло от него перегаром.

– Мать звонила, – бросил он, не глядя на меня. – Говорит, ты ей угрожала. Что за фигня?

– Я не угрожала. Я защищалась.

– Каким боком? – он сел на диван, уставился в телефон. – Она сказала, у тебя там фотки какие-то бандитские. Ты чего, правда из криминальной семьи?

– А если и так? – тихо спросила я. – Тебя это остановило бы, когда мы познакомились?

Дима поднял глаза. В них было что-то странное – страх пополам с брезгливостью.

– Ты серьезно? Твой батя – уголовник?

– Мой батя умер пять лет назад, – сказала я правду. – В тюрьме умер. Я его десять лет не видела.

Дима молчал долго. Потом встал, прошел на кухню, налил себе воды.

– Мать требует, чтобы ты уехала, – сказал он, стоя ко мне спиной. – Хотя бы на время. Пока она не успокоится.

– Куда?

– К себе, в область. К матери своей, например.

– У меня нет матери. Она умерла, когда мне было двенадцать.

Дима обернулся. Взгляд у него был тяжелый.

– Марин, я не знаю, что мне делать. Ты врешь постоянно. То одно, то другое. Я устал.

– Я не вру, – я встала, подошла к нему. – Я просто не рассказываю всего. Потому что это не важно. Важно то, что я тебя люблю. Что у нас будет ребенок.

– Ребенок, – он усмехнулся. – А может, его и нет? Может, ты все придумала, чтобы квартиру получить?

У меня перехватило дыхание.

– Ты сейчас серьезно?

– Не знаю, – он отвернулся. – Ничего не знаю. Мать говорит одно, ты другое. Я запутался.

Он ушел в спальню и закрыл дверь. Я осталась на кухне, глядя в темное окно.

Письмо отца жгло карман. Я достала его, перечитала еще раз. Адрес старого дома. Подвал. Тайник.

Я решила, что съезжу туда завтра же. Одна. Узнаю, что там за клад. А потом решу, что делать.

Но сначала нужно пережить эту ночь.

Я легла на диване в гостиной, подложив под голову подушку. Ребенок толкнулся внутри – слабо, робко. Я погладила живот и прошептала:

– Ничего, малыш. Мы справимся. Мы всегда справлялись.

Утром Дима ушел на работу, не попрощавшись. Я оделась потеплее, взяла сумку, села в такси и поехала на вокзал.

В области, в том городе, где прошло мое детство, я не была почти семь лет.

Когда электричка отъезжала от перрона, зазвонил телефон. Номер незнакомый. Я ответила.

– Марина Сергеевна? – мужской голос, спокойный, уверенный.

– Да.

– Меня зовут Виктор Леонидович. Я адвокат. Мне нужно с вами встретиться. По делу вашего отца.

Я замерла.

– Моего отца? Он умер.

– Я знаю. Но есть вопросы по наследству. Вы – единственная наследница.

– Наследства нет, – сказала я. – Он ничего не имел.

– Имел, – спокойно ответил адвокат. – И немало. Только оно не оформлено. И есть люди, которые очень хотят это получить. Без вас они ничего не сделают. Но вам лучше знать о своих правах.

Я молчала, глядя в окно на проплывающие мимо дома.

– Где вы сейчас? – спросил адвокат.

– В электричке. Еду в старый город.

– Один? – в голосе появилось напряжение.

– Одна.

– Это опасно. Вас могут искать. Вашего отца не просто так убрали. Вернитесь.

– Нет, – сказала я твердо. – Мне нужно кое-что забрать.

– Что?

– Письмо. Я нашла письмо. Там адрес.

Адвокат выдохнул.

– Черт. Марина Сергеевна, ни в коем случае не лезьте туда сами. Дождитесь меня. Я приеду через два часа. Где вы будете?

Я назвала станцию. Он сказал, что встретит меня там.

Я отключилась и посмотрела на сумку, где лежало письмо.

Отец предупреждал: не верь никому. Но адвокат говорил так уверенно. И потом, если это правда, если есть наследство…

Я вспомнила свекровь, ее крики, ее презрение. Вспомнила Диму, который не защитил.

Оборванка и провинциалка.

Посмотрим, кто кого.

Электричка неслась вперед, увозя меня в прошлое, от которого я так долго бежала. И я вдруг поняла: бежать больше некуда. Пришло время разобраться.

Электричка мерно покачивалась, за окном проплывали серые многоэтажки, сменяясь лесами, потом снова домами. Я сжимала в кармане письмо отца и смотрела на незнакомый номер телефона, который так и не удалила из истории вызовов. Адвокат. Виктор Леонидович. Он сказал, что встретит меня на станции через два часа. До станции оставалось сорок минут.

Я закрыла глаза и попыталась вспомнить отца. Получалось плохо. В памяти всплывали только обрывки: его тяжелая рука на моем плече, запах табака и одеколона, громкий смех, от которого вздрагивали стены. Мама всегда боялась его. Я тоже боялась. А потом мама умерла, и я сбежала при первой же возможности. Мне было шестнадцать. Я уехала в другой город, поступила в училище, получила паспорт на новую фамилию – Марина, вместо Марии. Мария осталась в прошлом, вместе с отцом и его друзьями.

Телефон зажужжал. Я вздрогнула и посмотрела на экран. Дима.

– Да? – ответила я тихо.

– Ты где? – голос у него был напряженный.

– Я… по делам. Уехала ненадолго.

– Какие дела? Ты беременная, дома сидеть должна! – он повысил голос. – Мать приехала, а тебя нет. Она говорит, ты вещи собирала. Ты что, уходишь?

– Дима, я вернусь вечером. Это срочно.

– Что за срочно? – он почти кричал. – Ты мне скажи, ты вообще собираешься рожать или как? Мать говорит, ты на аборт поехала!

Я чуть не рассмеялась. До чего же у нее богатая фантазия.

– Я не на аборт. Я по семейным делам.

– По каким семейным? У тебя же нет семьи! Ты сама говорила, никого нет!

Я промолчала. Потому что он был прав. Я всегда говорила, что я одна. Сирота. Из детдома. Это была полуправда, но звучало убедительно.

– Дима, давай вечером поговорим. Я сейчас не могу.

– Мать говорит, чтобы ты возвращалась немедленно. Она нотариуса пригласила. Будем решать вопрос с квартирой.

У меня внутри похолодело.

– С какой квартирой?

– С нашей. С моей. Она хочет, чтобы ты подписала брачный договор. Или мы разводимся.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. За окном мелькнула знакомая платформа. Почти приехала.

– Я перезвоню, – сказала я и отключилась.

Поезд замедлил ход, двери открылись с шипением. Я вышла на перрон. Город встретил меня сырым ветром и низким небом. Вокзал почти не изменился за семь лет – такая же облезлая краска, такие же бабушки с семечками, такие же хмурые лица.

Я огляделась. Кроме меня, вышло человек пять, все быстро разошлись. На скамейке сидел мужчина в черном пальто, читал газету. Он поднял голову, посмотрел на меня, потом снова уткнулся в газету.

Я достала телефон, чтобы набрать адвоката, но в этот момент мужчина встал и направился ко мне.

– Марина Сергеевна? – спросил он, подходя ближе.

Я отступила на шаг. Мужчина был высокий, лет сорока пяти, с аккуратной стрижкой и усталыми глазами. В руке он держал портфель.

– Я Виктор Леонидович. Мы созванивались.

Я кивнула, но руку не протянула.

– Откуда вы знаете, как я выгляжу?

– У вашего отца была фотография. Совсем старая, но вы похожи, – он улыбнулся, но как-то грустно. – Пойдемте, здесь недалеко есть кафе. Нам нужно поговорить.

– Я хочу съездить по адресу, – сказала я твердо. – Там, в письме.

– Ни в коем случае. – Он взял меня под локоть и повел к выходу с перрона. – За нами могут следить. Если те люди узнают, что вы здесь, они не станут церемониться.

– Какие люди?

– Друзья вашего отца. Вернее, те, кто считал себя его друзьями. После его смерти начались разборки. Кто-то ищет то, что он спрятал. Кто-то ищет вас.

Я остановилась.

– Меня?

– Вы – наследница. По закону вы имеете право на все, что принадлежало вашему отцу. А принадлежало ему немало, поверьте.

Мы вышли с вокзала и сели в старую потрепанную машину, припаркованную у обочины. Виктор Леонидович сел за руль, завел двигатель.

– Пристегнитесь, – сказал он. – Поехали в безопасное место.

– Куда?

– Ко мне в офис. Он здесь, в городе. Там и поговорим.

Мы ехали по знакомым улицам, и у меня сжималось сердце. Вот школа, где я училась. Вот магазин, где мама покупала хлеб. Вот поворот на нашу улицу – я успела заметить облупившиеся пятиэтажки и замерла.

– Там мой дом, – сказала я тихо.

– Знаю. Там уже все перерыли. Неделю назад какие-то люди взломали подвал в вашем бывшем доме. Все стены ободрали, пол вскрыли. Ничего не нашли.

Я повернулась к нему.

– Откуда вы знаете?

– Я слежу за этим делом уже полгода. Ваш отец нанял меня за месяц до смерти. Сказал, что хочет передать вам все официально, чтобы вы не боялись и не прятались. Он знал, что вы в Москве. Знал, что вы замужем, ждете ребенка.

У меня перехватило дыхание.

– Он следил за мной?

– Нет. Он просто узнавал. Ему было важно знать, что вы живы и в порядке. Он очень переживал, что вы сбежали. Винил себя.

Я отвернулась к окну, чтобы адвокат не видел моих глаз. Отец винил себя? Тот, кто поднимал на меня руку, кто пил, кто приводил в дом странных людей с мутными глазами? Не может быть.

– Я не хочу ничего слышать про него, – сказала я глухо. – Он мне не отец.

– Как знаете. Но документы придется подписать. Иначе все отойдет государству или тем людям, которые уже подали заявки на наследство через подставных лиц.

– Какие документы?

– Сейчас увидите.

Офис оказался маленькой комнатушкой на втором этаже старого здания в центре города. Стеллажи с папками, компьютер, пара стульев. Виктор Леонидович жестом пригласил меня сесть, сам устроился напротив.

Он открыл портфель и выложил на стол несколько бумаг.

– Это завещание вашего отца. Оформлено у нотариуса за три дня до смерти. Все по закону. Здесь указано, что все движимое и недвижимое имущество переходит к вам, Марии Сергеевне Сотниковой, его единственной дочери.

Я взяла бумаги. Пробежала глазами. Квартира в центре Москвы. Дом в Подмосковье. Два машиноместа. Счета в банке. Цифры были такими большими, что я сначала подумала – опечатка.

– Это… это правда? – прошептала я.

– Правда. Ваш отец был успешным человеком. Несмотря на все, что о нем говорят.

Я подняла глаза.

– Его убили. Вы знаете кто?

– Знаю. Но доказательств у меня нет. А вам лучше не знать. По крайней мере, сейчас.

Я снова уставилась в бумаги. Квартира в центре Москвы. Тридцать миллионов, как минимум. У меня никогда не было таких денег. Я работала продавцом, официанткой, потом администратором в салоне красоты. Мы с Димой снимали квартиру, пока не купили эту, в ипотеку. Каждый месяц я считала копейки, откладывала на ребенка, на пеленки, на коляску.

А отец все это время…

– Почему он не нашел меня раньше? – спросила я. – Почему не сказал?

– Боялся. Боялся, что вас тронут. У него были враги. Он хотел, чтобы вы жили своей жизнью, подальше от всего этого. А перед смертью решил передать вам все официально. Чтобы вы были обеспечены.

Я отложила бумаги.

– Я не хочу этого.

– Что? – адвокат удивленно поднял брови.

– Я не хочу его денег. Они кровавые. Я знаю, откуда они.

– Вы ничего не знаете, – спокойно сказал Виктор Леонидович. – Ваш отец был не тем, кем вы думаете. Да, он сидел. Да, у него были проблемы с законом. Но последние десять лет он работал. У него был легальный бизнес. Нефть, перевозки. Все чисто. Я проверял.

Я покачала головой.

– Мне все равно. Я не возьму.

– Тогда все это достанется другим. Тем, кто убьет за эти бумажки любого. Вы хотите, чтобы деньги пошли на новое оружие, на новую кровь?

Я молчала.

– Марина Сергеевна, у вас будет ребенок. Вы хотите, чтобы он жил в нищете? Чтобы ваша свекровь продолжала называть вас оборванкой?

Я вздрогнула. Откуда он знает про свекровь?

– Я наводил справки, – пояснил адвокат. – Это моя работа. Я знаю, в каком положении вы находитесь. Знаю, что муж вас не защищает. Знаю, что свекровь унижает. И знаю, что сегодня она пригласила нотариуса, чтобы лишить вас всего.

– Откуда? – только и смогла выдохнуть я.

– У меня есть люди. Это неважно. Важно то, что вы должны принять решение. Сейчас.

Я посмотрела на бумаги. Потом на свои руки. Потом на живот, где спал ребенок.

– Что я должна сделать?

– Подписать заявление о принятии наследства. Я все оформлю. Дальше нужно будет съездить в Москву, в банк, к нотариусу. Но это потом. Главное – зафиксировать ваше право.

Я взяла ручку. Рука дрожала.

– А если я подпишу, меня не убьют?

– Постараемся, чтобы нет. Я нанял охрану. За вами будут следить, но незаметно. И главное – никому ни слова. Мужу, свекрови – никому.

Я подписала.

Виктор Леонидович убрал бумаги в портфель и посмотрел на часы.

– Вам пора возвращаться. Я отвезу вас на вокзал. И еще: письмо, которое вы нашли, нужно уничтожить. Сжечь, как вы уже сделали с фотографиями. Там адрес, который не должен знать никто.

– Там про тайник.

– Тайник пуст. Его уже нашли. Те, кто взломал подвал, искали именно это. Но они ничего не взяли, потому что там ничего не было. Ваш отец был умнее. Все лежит в другом месте.

– Где?

– Я скажу позже. Когда все утрясется.

Мы вышли из офиса. На улице стемнело, зажглись фонари. Виктор Леонидович довез меня до вокзала и на прощание сказал:

– Будьте осторожны. Если что-то пойдет не так, звоните сразу. Номер у вас есть.

Я села в электричку и всю дорогу смотрела в одну точку. В голове не укладывалось: я – наследница. У меня есть квартира в центре. Дом. Деньги. А свекровь сейчас сидит в моей (не моей, Димы) квартире и ждет с нотариусом, чтобы вышвырнуть меня на улицу.

Я усмехнулась. Интересно, что она скажет, когда узнает?

Но сначала нужно было пережить этот вечер.

Когда я открыла дверь квартиры, из коридора донеслись голоса. Дима, Раиса Павловна и еще кто-то – незнакомый мужской голос.

– Явилась! – зашипела свекровь, едва я переступила порог. – Где шлялась целый день? Ребенка хочешь угробить?

Я сняла пальто, повесила на вешалку и прошла в гостиную. За столом сидел пожилой мужчина в очках, с папкой. Нотариус, судя по виду. Дима стоял у окна, нервно крутил в руках телефон.

– Садись, – кивнул он на стул.

– Я сяду, – сказала я спокойно. – Только сначала скажите, что происходит.

– Что происходит? – Раиса Павловна вскочила. – Мы хотим защитить своего сына от тебя! Ты пришла, села на шею, теперь ребенка хочешь родить и отсудить квартиру!

– Я ничего не хочу отсудить, – устало ответила я. – Сколько раз повторять?

– А мы не верим! – она ткнула пальцем в нотариуса. – Вот, Викентий Петрович, все объяснит.

Нотариус кашлянул и начал говорить сухим, официальным тоном:

– Марина Сергеевна, ваш супруг Дмитрий и его мать Раиса Павловна обратились ко мне для составления брачного договора. Согласно этому документу, в случае развода вы не претендуете на квартиру, приобретенную Дмитрием до брака, а также на любое имущество, нажитое им в браке. Взамен вам полагается единовременная выплата в размере…

– Стоп, – перебила я. – Дима, ты это серьезно?

Дима не смотрел на меня.

– Марин, так надо. Мать настаивает. Если не подпишешь, она забирает деньги из бизнеса, и мы разоримся. Ты хочешь, чтобы ребенок рос в нищете?

– Я хочу, чтобы мой муж меня защищал, – сказала я громко. – А не прятался за спину матери.

– Не смей так с сыном разговаривать! – взвизгнула Раиса Павловна и рванула ко мне.

Я отступила, но она успела схватить меня за руку и дернуть. Я пошатнулась, споткнулась о ковер и упала. Больно ударилась боком о журнальный столик.

В комнате повисла тишина. Я лежала на полу и смотрела на них. Дима стоял столбом. Нотариус привстал. Свекровь побледнела.

– Ты… ты сама упала, – выдохнула она. – Я не толкала.

Я попыталась встать и почувствовала резкую боль внизу живота. Острая, тянущая, страшная.

– Дима, – позвала я. – Дима, мне плохо. Скорую.

Он дернулся, но мать схватила его за руку.

– Не смей! Она притворяется!

– Дима! – закричала я. – Ребенок!

Он вырвался, схватил телефон, набрал 03. Я слышала его голос сквозь пелену боли: адрес, скорая, беременная, упала.

Потом темнота.

Очнулась я в больнице. Белый потолок, запах лекарств, писк аппаратов. Рядом сидела медсестра и что-то писала.

– Очнулись? – она улыбнулась. – Лежите тихо. Все хорошо, ребенок жив. Угроза выкидыша, но будем лечить.

Я выдохнула.

– Сколько я здесь?

– Несколько часов. Вас муж привез, оформил и уехал. Сказал, что позже придет.

Я закрыла глаза. Дима уехал. Оставил меня здесь одну.

– Он не говорил, когда вернется?

– Нет. Но вам сейчас нельзя волноваться. Отдыхайте.

Я кивнула и провалилась в сон.

Проснулась от того, что кто-то вошел в палату. Я открыла глаза. На пороге стоял Дима. Уставший, взлохмаченный, с букетом цветов.

– Марин, прости, – сказал он тихо. – Я не успел. Мать задержала.

Я молчала.

– Как ты?

– Жива, – ответила я сухо. – Ребенок тоже.

– Слава богу. – Он сел на стул рядом. – Марин, прости ее. Она не хотела.

– Она толкнула меня, Дима. При нотариусе. Это статья.

– Не надо, – он побледнел. – Не надо в полицию. Она пожилая, сердце. Если заявление напишешь, она не переживет.

– А если бы я не пережила? – спросила я.

Дима опустил голову.

– Марин, ну что теперь говорить? Все обошлось. Давай забудем.

Я посмотрела на него и вдруг поняла: ничего не изменится. Никогда. Он всегда будет выбирать мать.

– Уходи, – сказала я.

– Марин…

– Уходи. Я хочу спать.

Он встал, положил цветы на тумбочку и вышел.

Я осталась одна. Снова.

Минут через десять дверь приоткрылась. Я думала, Дима вернулся, но в палату зашел незнакомый мужчина в форме. Полицейский.

– Марина Сергеевна? – спросил он.

– Да.

– Я следователь, меня зовут Андрей Викторович. Могу я задать вам несколько вопросов?

Я села на кровати.

– О чем?

– О вашем отце. О том, где вы были сегодня днем. И о том, почему за вами следят люди, которые уже сутки дежурят у вашего подъезда.

У меня похолодело внутри.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Понимаете, – он присел на стул, который освободил Дима. – Ваш отец был фигурой известной в определенных кругах. После его смерти начались разборки. Мы полагаем, что вы можете быть в опасности. Или, – он посмотрел на меня внимательно, – вы можете быть причастны.

– Я не причастна, – твердо сказала я. – Я его десять лет не видела.

– А сегодня? Вы ездили в родной город. Зачем?

Я промолчала.

– Марина Сергеевна, если вы что-то знаете, лучше скажите сейчас. Те люди, которые ищут то, что принадлежало вашему отцу, не остановятся. Они уже приходили к вашей свекрови.

У меня перехватило дыхание.

– К свекрови?

– Сегодня днем. Пока вы были в отъезде, двое мужчин приходили к Раисе Павловне. Представились друзьями отца, спрашивали про вас. Она сказала, что вы уехали, но они ей не поверили. Устроили скандал, соседи вызвали полицию. Но те ушли до приезда наряда.

Я вспомнила, как свекровь набросилась на меня вечером. Может, она была напугана? Может, поэтому так психовала?

– Вы знаете, кто это был? – спросила я.

– Нет. Но мы выясним. Пока вам лучше оставаться здесь, под наблюдением. И никому не говорите о своих планах. Даже мужу.

– Почему мужу?

Следователь помолчал.

– Потому что его мать сегодня общалась с этими людьми. И мы не знаем, о чем они говорили на самом деле. Будьте осторожны.

Он встал, протянул визитку.

– Если что-то вспомните, если кто-то придет – сразу звоните. Я круглосуточно на связи.

Я взяла визитку и сжала в кулаке.

После его ухода я долго смотрела в потолок. За окном была ночь. Где-то там, в городе, меня искали люди отца. Где-то там свекровь что-то скрывала. А здесь, в палате, лежала я – оборванка и провинциалка, у которой вдруг оказалось наследство, квартира в центре и куча врагов.

Я достала телефон. Написала адвокату одно слово: «Срочно».

Он ответил через минуту: «Знаю. Я в курсе. Завтра буду в Москве. Держитесь».

Я закрыла глаза и попыталась уснуть.

Но сон не шел.

Я думала о том, что скажу свекрови, когда выйду отсюда. И о том, что скажу Диме. И о том, что теперь моя жизнь никогда не будет прежней.

Ребенок внутри шевельнулся, будто спрашивал: мама, что происходит?

Я погладила живот и прошептала:

– Не бойся. Мы справимся. Мы всегда справлялись.

Я проснулась от того, что за окном громко засигналила машина. Несколько раз, коротко и зло. Потом все стихло. В палате было серо и тихо, только где-то в коридоре покашливала медсестра.

Я посмотрела на тумбочку. Цветы, которые принес Дима, стояли в пластиковой бутылке, обрезанной наполовину. Розы уже начали вянуть, лепестки осыпались на белую клеенку.

Рядом с цветами лежала визитка следователя. Я взяла ее, повертела в пальцах. Андрей Викторович. Надо же, как быстро они появились. Значит, за мной действительно следят. Или следили.

Я попыталась встать, но в животе сразу заныло. Пришлось лечь обратно. Ребенок толкнулся, будто напоминая о себе. Я погладила живот и закрыла глаза.

Вспомнила вчерашний вечер. Как падала. Как смотрела на Диму, который стоял и не двигался. Как мать дернула меня за руку. Ее глаза в тот момент – злые, торжествующие. А потом испуганные, когда я упала.

Она боялась не за меня. Она боялась за себя.

Дверь скрипнула, и я открыла глаза. В палату заглянула медсестра, та самая, что была ночью.

– Проснулись? – спросила она шепотом. – Как самочувствие?

– Нормально, – ответила я. – Можно воды?

Она подошла, помогла мне приподняться и дала стакан. Я пила маленькими глотками и смотрела в окно. Там начинался серый московский день.

– Вам завтрак принесут через полчаса, – сказала медсестра. – А пока отдыхайте. И никаких волнений, слышите? Ребенок должен родиться здоровым.

Она улыбнулась и вышла.

Я осталась одна. В голове крутились обрывки мыслей: отец, наследство, адвокат, свекровь, следователь, люди у подъезда. Слишком много для одного дня. Для одной меня.

Телефон зажужжал. Я потянулась к тумбочке, взяла его. Дима.

– Привет, – сказал он тихо. – Как ты?

– Нормально. Лежу.

– Я приеду вечером. Мать хочет с тобой поговорить.

Я молчала.

– Марин, ты слышишь?

– Слышу. Пусть не приезжает.

– Она хочет извиниться.

Я усмехнулась.

– Извиниться? Дима, она толкнула меня. Я в больнице с угрозой выкидыша. А она хочет извиниться?

– Она не специально. Она уже плакала всю ночь. Давай без скандала?

– Я не скандалю. Я лежу и молчу. Но видеть ее не хочу.

Дима вздохнул.

– Ладно. Я приеду один. Привезти что-нибудь?

– Ничего не надо.

Я отключилась и отложила телефон. Смотреть на него не хотелось. На его трусость, на его попытки усидеть на двух стульях. Он любил меня, наверное. Но мать любил сильнее. Или боялся ее сильнее.

Минут через двадцать дверь снова открылась. Я думала, медсестра с завтраком, но в палату вошел Виктор Леонидович.

Он был в том же пальто, что и вчера, но выглядел уставшим, будто не спал всю ночь.

– Доброе утро, Марина Сергеевна, – сказал он тихо, прикрывая дверь. – Как вы?

– Жива, – ответила я. – Вы как сюда попали? Тут же не пропускают.

– Договорился, – он присел на стул. – Рассказывайте, что случилось.

Я коротко пересказала вчерашний вечер. Про нотариуса, про скандал, про падение. Про следователя, который приходил ночью. Про то, что он сказал о людях у подъезда и визите к свекрови.

Виктор Леонидович слушал молча, только хмурился все сильнее.

– Плохо, – сказал он, когда я закончила. – Очень плохо.

– Что плохо?

– То, что они уже вышли на вашу свекровь. Значит, они знают про вас. И знают, где вы живете. Теперь вопрос времени, когда они явятся к вам.

– Кто они?

Адвокат помолчал, потом достал из портфеля фотографию и протянул мне.

На снимке были двое мужчин. Один – крупный, лысый, с тяжелым подбородком. Второй – постарше, седой, в очках. Оба смотрели в камеру с каким-то равнодушным вызовом.

– Узнаете?

Я всмотрелась. Что-то знакомое было в этом седом. Глаза, наверное. Или линия губ.

– Нижний, – подсказал Виктор Леонидович. – В очках. Он приходил к вам домой, когда вы были маленькой. Часто приходил. Друг вашего отца.

Я вспомнила. Действительно, этот человек бывал у нас. Сидел на кухне, пил чай, разговаривал с отцом. Они закрывались в комнате и о чем-то спорили. Мама говорила: не подходи к ним, это плохие люди.

– Дядя Слава, – прошептала я. – Его так звали.

– Вячеслав Петрович Кораблев, – кивнул адвокат. – Был правой рукой вашего отца. А после его смерти решил, что все наследство должно достаться ему. Он и ищет то, что спрятал ваш отец.

– А второй?

– Второй – его помощник. Исполнитель. Опасный человек. Был судим дважды за разбой.

Я отодвинула фотографию, будто она могла обжечь.

– Зачем вы мне это показываете?

– Чтобы вы понимали, с кем имеете дело. Эти люди не шутят. Они уже приходили к вашей свекрови. Значит, они знают, что вы в больнице. Вопрос времени, когда они придут сюда.

Я похолодела.

– Сюда? В больницу?

– Вполне возможно. Им нужно, чтобы вы подписали отказ от наследства. Или сказали, где тайник. Они думают, что вы знаете.

– Я не знаю.

– Они вам не поверят.

Я сжала край одеяла.

– Что мне делать?

Виктор Леонидович посмотрел на меня внимательно.

– Для начала – успокоиться. Вы в больнице, здесь много людей, просто так они не ворвутся. Но надолго задерживаться здесь нельзя. Как только врачи скажут, что можно выписываться, мы перевезем вас в безопасное место.

– Куда?

– У меня есть вариант. Но пока рано об этом говорить. Сейчас главное – чтобы вы поправились и сохранили ребенка.

Он встал.

– Я оставлю вам телефон. Если что-то случится, если кто-то придет – сразу звоните. Не мужу, не свекрови, мне. Поняли?

Я кивнула.

Виктор Леонидович положил на тумбочку маленькую визитку, точно такую же, как у следователя, только с другим номером.

– И еще, – сказал он на прощание. – Никому не говорите про наследство. Ни слова. Даже если будут давить. Это вопрос жизни и смерти.

Он вышел, а я осталась смотреть в стену.

Вопрос жизни и смерти. Раньше я думала, что такие слова бывают только в кино. Оказалось, в жизни тоже бывают.

Завтрак принесла медсестра. Я поковыряла кашу, выпила чай и снова легла. Глаза слипались, но спать не хотелось. В голове крутились мысли, одна страшнее другой.

Около часа дня пришел Дима.

Он вошел неуверенно, с пакетом в руках. В пакете были фрукты и сок.

– Привет, – сказал он, ставя пакет на тумбочку. – Как ты?

– Нормально.

– Врачи что говорят?

– Говорят, лежать. Не волноваться.

– Ну и лежи. Я посижу рядом.

Он сел на стул, с которого недавно встал адвокат. Помялся, потом спросил:

– Ты следователю звонила?

– Нет. Он сам приходил.

– Зачем?

– Спрашивал про отца.

Дима напрягся.

– И что ты сказала?

– Ничего. Я его не знаю. Десять лет не видела.

– А он зачем приходил? Просто так?

– Дима, я не знаю. Он следователь, у него работа. Наверное, проверяют всех, кто связан с криминалом.

Дима помолчал, потом сказал:

– Мать очень переживает. Хочет приехать, извиниться. Ты точно не хочешь?

– Точно.

– Она боится, что ты заявление напишешь.

Я посмотрела на него.

– А должна написать?

Дима побледнел.

– Марин, ну зачем? Она же не специально. У нее давление, она старая. Если заявление напишешь, у нее сердце остановится.

– А если бы у меня сердце остановилось? Или у ребенка?

– Не надо так, – он отвел глаза. – Все же обошлось.

– Обошлось, – повторила я. – Ладно. Иди. Я устала.

Дима встал, постоял, потом наклонился и поцеловал меня в лоб.

– Я вечером зайду. Выздоравливай.

Он вышел. Я закрыла глаза.

Вечером он не пришел. Позвонил, сказал, что мать плохо себя чувствует, он остался у нее. Я не расстроилась. Даже обрадовалась.

Ночью мне приснился отец. Он стоял в старом доме, в той самой комнате, где мы жили, и смотрел на меня. Молча. Потом протянул руку и сказал: прости. Я проснулась в холодном поту.

Утром пришла медсестра и сказала, что меня перевели в другую палату. На всякий случай, объяснила она. Для беременных с угрозой. Я не стала спрашивать, кто распорядился.

Новая палата была одноместная, с телевизором и даже холодильником. Я лежала и смотрела в потолок, когда дверь открылась и вошел Виктор Леонидович.

– Как вы? – спросил он.

– Нормально. Спасибо за палату.

– Это не я, – он покачал головой. – Это ваша свекровь постаралась.

Я удивилась.

– Она?

– Да. Вчера она приходила в больницу, просила перевести вас в отдельную палату. Оплатила из своих денег. Говорит, что переживает.

Я усмехнулась.

– Переживает, что я заявление напишу.

– Возможно, – согласился адвокат. – Но тем не менее. Она здесь, в коридоре. Просит пустить.

Я замерла.

– Зачем?

– Хочет поговорить. Говорит, что извиниться должна.

Я подумала. Потом кивнула.

– Пусть зайдет.

Виктор Леонидович вышел, и через минуту в палату вошла Раиса Павловна.

Она выглядела постаревшей лет на десять. Волосы растрепаны, под глазами синяки, губы дрожат. В руках она мяла платок.

– Марина, – сказала она тихо. – Можно?

Я кивнула.

Она подошла к кровати, села на стул. Долго молчала, потом заговорила:

– Я дура. Старая дура. Прости меня, Христа ради.

Я молчала.

– Я не хотела. Честное слово, не хотела. Рука дернулась. Я даже не поняла, как это вышло. А потом ты упала, и я… я чума не умерла от страха.

– Вы боялись за меня или за себя? – спросила я.

Раиса Павловна всхлипнула.

– За всех боялась. И за тебя, и за Диму, и за себя. Я же мать, я всегда за сына боюсь. А тут ты… беременная, молодая. Я думала, ты охотница за квартирой. Думала, обманешь его, разведешься и все заберешь.

– Я не охотница.

– Теперь вижу. Прости, дуру старую.

Она заплакала. По-настоящему, не наигранно. Плечи тряслись, платок намок.

Я смотрела на нее и чувствовала странную пустоту внутри. Нет, не прощение. Просто усталость. Огромная усталость от всего этого.

– Я не напишу заявление, – сказала я. – Успокойтесь.

Она подняла на меня мокрые глаза.

– Правда?

– Правда. Но это не значит, что все забыто.

– Я понимаю, – закивала она. – Я все понимаю. Я помогу. Чем хочешь. Деньгами, вещами. Только скажи.

– Ничего не надо. Идите домой.

Она встала, помялась.

– Марина, там… вчера приходили какие-то люди. Спрашивали про тебя. Я ничего не сказала. Сказала, что не знаю.

Я насторожилась.

– Какие люди?

– Двое. Один лысый, второй в очках. Сказали, что друзья твоего отца. Хотели с тобой встретиться. Я сказала, что ты уехала. Они не поверили, но ушли. Я полицию вызвала.

Я смотрела на свекровь и видела, что она говорит правду. Впервые, наверное, за все время.

– Спасибо, – сказала я.

Она кивнула и вышла.

Через минуту зашел Виктор Леонидович.

– Ну что?

– Сказала про людей. Тех, что приходили. Она их прогнала.

– Знаю. Я разговаривал с ней до того, как она зашла. Она напугана. Очень.

– Мне ее жалко, – неожиданно для себя сказала я. – Странно, да?

– Нет, не странно. Вы добрая.

– Я не добрая. Я просто устала.

Адвокат сел напротив.

– Марина Сергеевна, нам нужно решить, что делать дальше. Эти люди не отстанут. Они знают, что вы здесь. Рано или поздно они придут.

– Что вы предлагаете?

– Я предлагаю вам уехать. В безопасное место. Хотя бы на время, пока я не решу вопросы с наследством и не договорюсь с Кораблевым.

– Куда уехать?

– У меня есть дом в Подмосковье. Там тихо, охрана, никто не найдет. Поживете там до родов.

Я задумалась.

– А Дима?

– Что Дима?

– Он поедет со мной?

Виктор Леонидович помолчал.

– Я не советую. Ваш муж – слабое звено. Он не сможет молчать, если его мать начнет давить. А она начнет. Ей же надо знать, где вы.

– То есть я должна уехать одна? Бросить его?

– Вы не бросаете. Вы спасаете себя и ребенка. Если хотите, я поговорю с Дмитрием. Объясню ситуацию.

– Нет, – сказала я твердо. – Я сама.

Адвокат кивнул.

– Хорошо. Когда выписывают?

– Завтра, сказали.

– Я пришлю машину. И человека, который вас встретит. Никому не говорите, даже мужу. Просто скажите, что едете к подруге.

Я согласилась.

Вечером пришел Дима. Он был какой-то дерганый, все время смотрел в телефон.

– Ты чего? – спросила я.

– Да мать опять звонит. Говорит, какие-то люди приходили, спрашивали тебя. Ты знаешь, кто это?

– Нет.

– А следователь этот зачем приходил?

– Дима, я не знаю. Может, у них плановая проверка.

Он посмотрел на меня недоверчиво.

– Ты что-то скрываешь.

– Я ничего не скрываю.

– А куда ты ездила тогда, когда в больницу попала?

– К подруге.

– К какой подруге? У тебя же нет подруг.

Я промолчала. Дима вздохнул.

– Ладно. Завтра тебя выписывают. Я заеду, отвезу домой.

– Не надо, – сказала я. – Меня подруга заберет. Я поживу у нее немного.

Дима удивился.

– Какая подруга?

– Старая. Ты ее не знаешь.

– А почему не домой?

– Потому что мне нужен покой. А дома у нас… сама знаешь.

Дима понял. Опустил голову.

– Мать исправится, честно. Она переживает.

– Я знаю. Но пока пусть так.

Он не спорил. Посидел еще немного и ушел.

Утром я собрала вещи. Их было немного – то, что привез Дима, да больничная пижама. Визитки адвоката и следователя я спрятала в карман куртки.

Ровно в десять за мной пришла медсестра.

– Вас там ждут, – сказала она с улыбкой. – Красивый мужчина, на машине.

Я вышла из больницы и увидела Виктора Леонидовича. Он стоял возле черного джипа и курил, глядя на небо.

– Садитесь, – сказал он, открывая дверь. – Поехали.

Я села на заднее сиденье. Рядом со мной оказался молодой парень в куртке, с наушниками в ушах. Он кивнул мне и снова уставился в окно.

– Охрана, – пояснил адвокат с переднего сиденья. – На всякий случай.

Мы поехали. Город кончился быстро, потянулись леса, поля, редкие деревни.

– Далеко? – спросила я.

– Километров восемьдесят. Там лес, тишина. Никто не найдет.

Я смотрела в окно и думала о том, что оставляю позади. Диму, свекровь, московскую квартиру, все эти скандалы. И вдруг почувствовала облегчение. Странное, непривычное облегчение.

Дом оказался большим, деревянным, с высокими окнами и крыльцом. Внутри было тепло, пахло деревом и еще чем-то знакомым, домашним.

– Располагайтесь, – сказал Виктор Леонидович. – Здесь есть все. Продукты в холодильнике, телефон работает. Если что – звоните. Охрана будет снаружи, вы их не увидите.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что. Отдыхайте. Завтра позвоню.

Он уехал, а я осталась одна в большом незнакомом доме.

Я прошлась по комнатам. На первом этаже – кухня, гостиная, маленькая спальня. На втором – еще две комнаты, пустые. Везде чисто, уютно, но чужое.

Я села на диван в гостиной и достала телефон. Дима прислал смс: «Ты где? Я в больнице, а тебя нет».

Я набрала ответ: «У подруги. Не волнуйся. Позвоню позже».

Потом выключила звук и закрыла глаза.

Ребенок толкнулся. Я погладила живот.

– Ничего, малыш, – прошептала я. – Мы в безопасности. Пока.

За окном темнело. Лес шумел ветвями. Где-то далеко осталась Москва, свекровь, скандалы. А здесь было тихо и спокойно.

Слишком спокойно.

Я не верила, что это надолго.

Ночью мне снова приснился отец. Он стоял на крыльце этого дома и смотрел на меня. А потом сказал: «Береги себя. Они близко».

Я проснулась в три часа ночи. Сердце колотилось. За окном было темно, только луна светила сквозь ветки.

Я встала, подошла к окну. Во дворе никого. Только деревья и тишина.

Вдруг внизу, у крыльца, мелькнул свет. Фонарик. Кто-то шел к дому.

Я замерла. Сердце ушло в пятки.

Потом свет погас. И снова тишина.

Я стояла у окна и смотрела в темноту. Ждала. Но ничего не происходило.

Может, показалось? Может, просто нервы?

Я вернулась в постель, но уснуть уже не смогла.

Утром, когда рассвело, я вышла на крыльцо. Никаких следов. Только роса на траве.

Я уже хотела вернуться в дом, как увидела на перилах крыльца маленький клочок бумаги. Прикреплен скотчем.

Я отлепила его и развернула.

На бумаге было написано от руки: «Мы знаем, где ты. Выходи поговорить, и никто не пострадает. Иначе придется заходить».

Я похолодела. Огляделась. Лес молчал.

В кармане зажужжал телефон. Я достала его. Незнакомый номер.

– Да? – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Марина Сергеевна, – мужской голос, спокойный, даже ласковый. – Не пугайтесь. Это Вячеслав Петрович. Друг вашего отца. Надо поговорить. Выходите за ворота, поедем в одно место. Обещаю, вас не тронут. Нам просто нужна информация.

Я молчала.

– Не бойтесь, – повторил голос. – Мы не враги. Мы хотим договориться. Выходите.

Я посмотрела на лес. Между деревьев мелькнула тень.

– Я никуда не пойду, – сказала я твердо.

– Зря, – голос стал жестче. – Тогда мы зайдем сами. Не хотелось бы пугать ребенка.

Связь прервалась.

Я стояла на крыльце, сжимая телефон, и смотрела на лес.

Тени между деревьев стали виднее. Две, нет, три фигуры.

Я рванула в дом, заперла дверь, метнулась к телефону. Набрала Виктора Леонидовича.

– Они здесь, – выдохнула я. – Они нашли меня.

– Сидите тихо, – быстро сказал он. – Охрана уже выехала. Я тоже. Не открывайте никому. Мы будем через десять минут.

Я села на пол у двери, обхватив живот руками, и стала ждать.

Снаружи послышались шаги. Кто-то подошел к крыльцу. Постучал.

– Марина Сергеевна, открывайте. Мы просто поговорить.

Я молчала.

– Ну, как хотите.

Шаги удалились. Потом раздался треск – ломали дверь с черного хода.

Я вжалась в стену.

И вдруг – вой сирены, визг тормозов, крики.

Я выглянула в окно. Во двор влетели две машины, из них выскочили люди в форме. Те фигуры, что были в лесу, бросились врассыпную, но их уже хватали.

Я выдохнула и сползла на пол.

Через минуту в дверь постучали.

– Марина Сергеевна, свои. Открывайте.

Я открыла. На пороге стоял Виктор Леонидович и тот самый следователь, Андрей Викторович.

– Живы? – спросил следователь.

Я кивнула.

– Молодец. Мы их взяли. Кораблева и его людей. Теперь они надолго сядут.

– Как вы нашли? – прошептала я.

– Мы за ними следили, – ответил адвокат. – Ждали, когда они на вас выйдут. Простите, что использовали как приманку. Но по-другому было не взять.

Я смотрела на них и не знала, что сказать.

– Идемте в дом, – сказал Виктор Леонидович. – Надо оформить показания. А потом – можете возвращаться в Москву. Все кончено.

Я сидела на диване в гостиной, укутавшись в плед, и смотрела, как следователь заполняет протокол. Руки до сих пор дрожали, хотя прошло уже больше часа. За окном светало, лес понемногу светлел, и только разбитая дверь черного хода напоминала о том, что случилось.

– Марина Сергеевна, – Андрей Викторович поднял на меня глаза, – расскажите ещё раз, как всё было. Когда вы увидели записку, когда позвонили.

Я вздохнула и повторила. Голос звучал глухо, будто не мой.

– Утром вышла на крыльцо, увидела бумагу на перилах. Прочитала. Через минуту позвонил мужчина, представился Вячеславом Петровичем, сказал, что они знают, где я, и потребовал выйти. Я отказалась, он пригрозил, что зайдёт сам. Я позвонила Виктору Леонидовичу.

– Номер телефона, с которого звонили, сохранился?

– Да, вот, – я протянула телефон.

Следователь переписал номер и вернул аппарат.

– Хорошо. Дальше?

– Я заперлась, села на пол. Слышала, как они ломают дверь сзади. Потом сирена, крики, вы приехали.

Андрей Викторович кивнул и дописал что-то в протоколе.

– Всё сходится. Кораблев задержан, его люди тоже. Сейчас они дают показания. Думаю, надолго их хватит – статья серьёзная, угроза убийством, проникновение в жилище. Плюс старые дела всплывут.

– Они сядут? – спросила я тихо.

– Обязательно. Но вы всё равно будьте осторожны. У таких людей всегда остаются друзья на воле.

Виктор Леонидович, стоявший у окна, обернулся.

– Андрей Викторович прав. Полной гарантии безопасности нет, пока не закончится следствие и суд. Но сейчас основная угроза устранена. Вы можете вернуться в Москву, если хотите.

Я задумалась. Москва. Дима. Свекровь. После всего, что случилось, видеть их не хотелось. Но и здесь, в этом доме, оставаться было страшно.

– Я поеду домой, – сказала я. – Надо объяснить Диме.

– Вы будете рассказывать ему про наследство? – спросил адвокат.

– Не знаю. Часть – да. Не всё.

– Правильно, – кивнул он. – Меньше знает – меньше проблем. Но учтите, Раиса Павловна уже в курсе, что за вами приходили люди. Она может начать задавать вопросы.

– Я справлюсь.

Следователь собрал бумаги, попрощался и уехал. Виктор Леонидович остался, дождался, пока приедут люди и временно заколотят разбитую дверь. Потом сказал:

– Я отвезу вас. Машина у подъезда.

Мы выехали через час. Я сидела на заднем сиденье и смотрела на дорогу. Лес кончился, потянулись поля, потом снова дома, город, Москва. Знакомые улицы, пробки, суета.

– Куда вас? – спросил адвокат.

– Домой. На проспект Мира.

Он кивнул и свернул в нужную сторону.

У подъезда я вышла, поблагодарила Виктора Леонидовича. Он протянул мне визитку – новую, с личным номером.

– Если что – сразу звоните. Я теперь ваш адвокат официально. Договор оформим позже.

– Спасибо.

Я вошла в подъезд, поднялась на лифте. Сердце колотилось – как-то Дима встретит? Что он знает?

Дверь открыла Раиса Павловна.

– Явилась! – выдохнула она и вдруг… заплакала. – Господи, жива! Мы тут с ума сошли! Дима! Дима, иди скорей!

Из комнаты выбежал Дима, взлохмаченный, с красными глазами. Увидел меня, замер, потом рванул, обнял, прижал к себе.

– Ты где была? – зашептал он. – Я звонил, звонил… Трубку не брала. Мать сказала, какие-то люди приходили, спрашивали… Я думал, всё…

Я стояла, не двигаясь. Чужой он стал, будто не муж, а просто знакомый. Но обнимал крепко, по-настоящему.

– Всё хорошо, – сказала я. – Я в порядке.

– Проходи, проходи, – засуетилась свекровь. – Садись, чай будешь? Ты, наверное, голодная?

Я посмотрела на неё. Она была сама не своя – суетилась, заглядывала в глаза, пыталась угодить. Неужели испугалась? Или что-то знает?

– Не надо чай, – я прошла в гостиную, села на диван. – Давайте поговорим.

Дима сел рядом, взял меня за руку.

– Марин, что случилось? Рассказывай.

Я посмотрела на свекровь. Она стояла в дверях, теребя фартук.

– Пусть мать сядет, – сказала я. – Ей тоже надо знать.

Раиса Павловна опустилась на стул, вся обратилась в слух.

Я глубоко вздохнула. Врать больше не имело смысла. Но и всю правду говорить было опасно.

– Мой отец, – начала я медленно, – был не просто человеком из провинции. Он был… связан с криминалом. Сидел в тюрьме. Я сбежала от него в шестнадцать, сменила имя, город, всё. Думала, что похоронила прошлое.

Дима сжал мою руку.

– А те люди, что приходили?

– Это его бывшие друзья. После смерти отца они решили, что я должна им что-то. Деньги, или тайник, или наследство. Они искали меня.

– Наследство? – переспросила свекровь. – У твоего отца было наследство?

– Было. Квартира в Москве, дом, счета. Я сама узнала об этом недавно. Он оставил всё мне.

В комнате повисла тишина. Дима смотрел на меня, открыв рот. Свекровь побелела.

– Квартира в Москве? – прошептала она. – Где?

– В центре. На Арбате, если точно.

– На Арбате? – голос у неё сорвался. – Это же… это миллионы!

– Знаю.

Дима наконец обрёл дар речи:

– Почему ты молчала? Почему не сказала?

– Потому что не хотела иметь с этим ничего общего. Эти деньги – кровавые. Я не хотела их брать. Но теперь выбора нет: если не возьму я, возьмут они. А они за ними придут и убьют.

Свекровь вдруг резко встала, подошла ко мне и… опустилась на колени.

– Прости меня, Марина, – сказала она, и голос её дрожал. – Я дура старая. Я не знала. Я тебя оборванкой называла, провинциалкой… А ты вон кто. Прости.

Я опешила. Смотреть на эту женщину, которая всего несколько дней назад орала на меня и толкала, сейчас стоящую на коленях, было странно и непривычно.

– Встаньте, – сказала я. – Не надо.

– Нет, ты прости! – она схватила меня за руку. – Я же виновата. Я тебя в больницу отправила, чуть ребёнка не угробила. А ты заявление не написала, пожалела. Прости, Христа ради.

Я посмотрела на Диму. Он стоял бледный, не зная, что делать.

– Встаньте, – повторила я твёрже. – Я сказала.

Свекровь поднялась, вытирая слёзы фартуком. Села обратно на стул, но вид имела такой, будто приговор ждёт.

– И что теперь? – спросил Дима. – Что с этими людьми?

– Их задержали сегодня ночью. Они напали на дом, где я была. Полиция успела. Сейчас они в СИЗО.

– В каком доме? Ты где была?

– В Подмосковье. Адвокат отца спрятал меня туда.

– Адвокат? У тебя есть адвокат?

– Да. Виктор Леонидович. Он ведёт дело о наследстве.

Дима сел, обхватил голову руками.

– Господи, Марин… Я ничего не понимаю. Ты была в опасности, а я даже не знал. Почему ты мне не сказала?

– Потому что ты бы не поверил. Или рассказал матери, – я посмотрела на свекровь. – А она бы раззвонила всем. И тогда те люди нашли бы меня быстрее.

Свекровь опустила глаза.

– Я бы не раззвонила, – тихо сказала она.

– Вы бы позвонили подругам, – усмехнулась я. – А те – своим. И пошло бы.

Дима поднял голову.

– И что теперь? Ты теперь богатая? Уходишь от меня?

Я посмотрела на него. В его глазах был страх. Страх потерять меня? Или страх потерять деньги?

– Я не знаю, – честно ответила я. – Я не хочу этих денег. Но отказываться от них – значит оставить их убийцам. Я не могу.

– А мы? – спросил он. – Мы твоя семья.

– Вы моя семья, – сказала я. – Но ты меня не защитил. Ты позволил матери меня унижать. Ты не встал на мою сторону.

– Я исправлюсь, – быстро сказал Дима. – Честно. Я поговорю с матерью, она больше никогда…

– Она уже извинилась, – перебила я. – Но дело не в ней. Дело в тебе. Ты должен был быть мужем, а был мальчиком.

Дима замолчал. Свекровь тоже молчала, только смотрела то на меня, то на сына.

– Я не знаю, что будет дальше, – сказала я. – Мне нужно время. И покой. Я устала.

– Оставайся, конечно, – закивала свекровь. – Мы тебя обижать не будем. Всё для тебя сделаем.

Я посмотрела на неё.

– Раиса Павловна, вы домой поедете? Мне нужно побыть одной.

Она встала, засобиралась.

– Да, да, конечно. Я позвоню, заеду… Если что надо – сразу говори.

Она ушла, и в квартире стало тихо. Дима сидел рядом, не решаясь прикоснуться.

– Марин, – начал он.

– Не надо, – я подняла руку. – Просто дай мне поспать. Я не спала всю ночь.

– Хорошо.

Он ушёл на кухню, а я легла на диван и закрыла глаза. Мысли путались. Перед глазами стояли лица: отец, Кораблев, следователь, свекровь на коленях. И Дима, растерянный, жалкий.

Я провалилась в сон.

Проснулась оттого, что кто-то трогал меня за плечо. Открыла глаза – в комнате темно, только свет из коридора. Надо мной стоял Дима.

– Марин, там пришли, – сказал он шёпотом.

– Кто?

– Какой-то мужчина. Говорит, от адвоката. Срочно.

Я села, накинула халат и вышла в коридор. На пороге стоял молодой парень, которого я видела в машине Виктора Леонидовича – тот самый, с наушниками.

– Марина Сергеевна, – сказал он. – Виктор Леонидович просил передать, что нужно срочно приехать в офис. Нашлись новые документы вашего отца. Это важно.

– Что за документы?

– Не знаю. Он сказал, это касается тайника. И вашей безопасности.

Я вздохнула. Опять.

– Хорошо. Я переоденусь.

Дима стоял рядом, напряжённый.

– Я с тобой.

– Нет, – сказала я. – Останься. Это не твоё дело.

– Как это не моё? Ты моя жена.

– Дима, пожалуйста. Я скоро вернусь.

Он хотел спорить, но я уже ушла в спальню. Через пять минут мы с парнем вышли из подъезда и сели в ту же машину.

– Далеко ехать? – спросила я.

– В центр. Там офис.

Мы поехали. Я смотрела в окно на ночную Москву, на огни, на редких прохожих. Мысли были тяжёлые. Что ещё за документы? Что ещё случилось?

Офис находился в старом здании недалеко от Патриарших. Мы поднялись на третий этаж, вошли в приёмную. Виктор Леонидович ждал за столом, перед ним лежала папка.

– Проходите, Марина Сергеевна, – сказал он. – Садитесь. Есть новости.

Я села. Он открыл папку и выложил несколько листов.

– Это дополнение к завещанию. Ваш отец оставил его у другого нотариуса, на случай, если первое завещание оспорят. Здесь указан тайник. Не тот, что в подвале, – другой. Настоящий.

– Что в нём?

– Деньги. Много. И документы на недвижимость за границей. Квартира в Испании, дом в Германии. Всё оформлено на подставные фирмы, но по этим бумагам вы можете вступить в права.

Я смотрела на листы и не верила.

– Зачем ему это?

– Он хотел, чтобы вы были в безопасности. Чтобы у вас был выбор. Если в России станет опасно, вы сможете уехать.

– Я не хочу уезжать.

– Возможно, не придётся. Но знать вы должны.

Я отодвинула бумаги.

– Что мне делать?

– Завтра едем к нотариусу, оформляем принятие наследства официально. Потом – в банк, в испанское консульство. Долго, но нужно.

– А Кораблев? Он же в тюрьме.

– Он в тюрьме, но его люди на свободе. Пока не закончится суд, они могут пытаться вам навредить. Поэтому осторожность не помешает.

Я кивнула. Усталость навалилась с новой силой.

– Можно ехать домой?

– Да, отвезут.

Парень с наушниками довёз меня до подъезда. Я поднялась, открыла дверь своим ключом. В квартире было темно и тихо. Дима, видимо, спал.

Я прошла в спальню, легла на кровать и долго смотрела в потолок.

Утром меня разбудил звонок. Следователь.

– Марина Сергеевна, – сказал он. – Есть проблема. Кораблев на допросе заявил, что у вашего отца был сообщник, который знает про тайник. И этот сообщник – ваш муж.

Я села на кровати.

– Что?

– Да. Кораблев утверждает, что ваш муж Дмитрий встречался с вашим отцом за месяц до его смерти. И что отец передал ему какие-то документы. Вы что-нибудь знаете об этом?

У меня перехватило дыхание.

– Нет. Ничего не знаю.

– Проверьте у мужа. Это важно. Если документы у него, он в опасности.

– Хорошо. Я спрошу.

Я отключилась и посмотрела на дверь спальни. Дима спал в гостиной. Или не спал?

Я встала, вышла. Дима лежал на диване, укрывшись пледом, и смотрел в телефон.

– Дима, – сказала я. – Нам надо поговорить.

Он поднял глаза.

– О чём?

– Ты встречался с моим отцом?

Он замер. Лицо его изменилось – сначала удивление, потом страх.

– С чего ты взяла?

– Следователь звонил. Кораблев сказал, что ты встречался с отцом за месяц до его смерти. Что он передал тебе документы.

Дима молчал долго. Потом сел, опустил голову.

– Да, – сказал он тихо. – Встречался. Он сам пришёл ко мне. Сказал, что хочет передать тебе кое-что, но боится. Просил меня сохранить до времени.

– Что? – голос мой дрожал. – Что он тебе передал?

Дима встал, подошёл к шкафу, достал с верхней полки небольшую коробку, обёрнутую в ткань. Протянул мне.

– Вот. Я не смотрел. Честно. Он сказал, что это тебе. Я спрятал и забыл. Думал, потом отдам. А потом ты про отца ничего не говорила, и я решил, что не надо.

Я взяла коробку. Развернула ткань. Внутри лежал старый металлический пенал, запечатанный сургучом.

Я смотрела на него и не могла пошевелиться.

Отец. Он был здесь. Он видел Диму. Он знал, что я замужем. И он доверил ему это.

– Почему ты молчал? – прошептала я.

– Не знаю. Боялся, наверное. Думал, если расскажу, ты уйдёшь. Или ещё что.

Я подняла на него глаза.

– Ты всё это время знал про отца и молчал?

– Я не знал про него ничего! Только то, что он приходил, просил передать. Я не знал, что он бандит, что его убили. Я думал, обычный старик.

– Обычный старик, – повторила я. – Дима, из-за этого меня чуть не убили. Из-за этой коробки.

– Я не знал! – повторил он. – Прости.

Я сжала пенал в руках. Сургут хрустнул.

– Мне нужно вскрыть это.

– Вскрывай.

Я сломала печать, открыла крышку. Внутри лежали бумаги, ключи и письмо. На конверте было написано: «Маше».

Я развернула письмо.

«Доченька, если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Прости за всё. Я был дураком, много зла сделал. Но тебя я любил больше жизни. Здесь ключи от дома в Испании и документы. Там тебя никто не тронет. И ещё – фотография твоей матери. Она просила передать, когда вырастешь. Храни её. И помни: я всегда был с тобой. Даже когда ты думала, что я враг. Прощай. Отец».

Я вынула фотографию. Мама. Молодая, красивая, улыбается. Я не видела её столько лет.

Слёзы потекли сами. Я села на пол и заплакала. Дима стоял рядом, не зная, что делать.

А я держала в руках последнюю весточку от человека, которого всю жизнь ненавидела и который, оказывается, всё это время меня любил.

Я сидела на полу в гостиной, сжимая в руках фотографию матери, и не могла остановить слёзы. Дима стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и молчал. Хорошо, что молчал. Если бы он сейчас заговорил, я бы, наверное, закричала.

Сколько прошло времени – не знаю. Может, минута, может, час. Наконец я подняла голову и посмотрела на него.

– Ты понимаешь, что ты наделал?

– Я же говорю – не знал. Думал, просто старик, родственник какой-то. Он сказал, что хочет передать тебе подарок, но боится, что ты не примешь. Просил сохранить до поры.

– И ты сохранил. Спрятал и забыл. Даже не спросил, кто он, откуда, почему именно ты.

– А ты бы спросила? – Дима вдруг повысил голос. – Ты сама ничего не рассказывала! Ни про отца, ни про прошлое. Я вообще не знал, что у тебя кто-то есть. Ты всегда говорила – никого, одна. А тут приходит мужик, называет твоё имя, просит передать. Я и подумал – может, отец, может, дядя. Ты же молчала!

– Я молчала, потому что боялась! – я встала, фотография выпала из рук. – Боялась, что если узнаешь, откуда я, то выгонишь. Или мать твоя выгонит. Она же меня оборванкой называла, провинциалкой. А если б узнала, что я дочь уголовника?

Дима побледнел, но не отступил.

– А я бы не выгнал. Я тебя люблю.

– Любишь? – я усмехнулась сквозь слёзы. – Когда мать меня толкала, ты молчал. Когда она орала, ты молчал. Когда я в больнице лежала, ты пришёл и сказал: прости её. Это любовь?

Он опустил голову.

– Я слабый, да. Я знаю. Но я правда люблю. И хочу, чтобы у нас всё было хорошо.

Я отвернулась к окну. За стеклом светало, город просыпался. Где-то там, в СИЗО, сидел Кораблев. Где-то там ждали своей участи его люди. А здесь, в этой комнате, стоял мой муж, который предал меня своим молчанием. И отец, которого я ненавидела, оказался единственным, кто думал о моей безопасности.

– Мне нужно позвонить адвокату, – сказала я, вытирая лицо. – Он должен знать про коробку.

– Ты ему расскажешь?

– А ты предлагаешь молчать дальше? Чтобы меня убили?

Дима вздрогнул.

– Не говори так.

– А как говорить? – я повернулась к нему. – Ты видел, что было вчера? Эти люди ломали дверь, чтобы добраться до меня. Если б не полиция, меня бы уже не было. А всё потому, что кто-то когда-то решил промолчать.

Я взяла телефон и набрала Виктора Леонидовича. Он ответил после первого гудка.

– Марина Сергеевна? Что-то случилось?

– Да. Я нашла коробку. Ту, которую отец передал моему мужу.

В трубке повисла тишина. Потом адвокат спросил напряжённо:

– Что в ней?

– Письмо, документы на недвижимость за границей, ключи. И фотография матери.

– Кто ещё знает?

– Пока только я и Дима.

– Больше никому ни слова. Я сейчас приеду. Ждите.

Он отключился. Я убрала телефон и посмотрела на Диму.

– Сейчас приедет адвокат. Ты должен рассказать ему всё. Как отец выглядел, что говорил, когда пришёл. Каждую деталь.

– Хорошо.

– И больше никогда ничего от меня не скрывай. Слышишь? Никогда.

– Слышу.

Мы стояли друг напротив друга, и между нами была пропасть. Может, её можно было перепрыгнуть, а может, и нет.

Виктор Леонидович приехал через сорок минут. За это время я успела умыться, выпить воды и перечитать письмо отца ещё раз. Каждое слово врезалось в память.

Адвокат вошёл, мельком глянул на Диму и сразу подошёл ко мне.

– Показывайте.

Я протянула коробку. Он аккуратно достал документы, долго их изучал, потом поднял глаза.

– Всё законно. Оформлено правильно. С этим можно работать. Но есть проблема.

– Какая?

– Кораблев на допросе сказал, что у вашего отца был сообщник, который знает про тайник. Если этот сообщник узнает, что вы нашли документы, он может начать охоту. Надо срочно оформлять наследство и увозить вас в безопасное место.

– Я никуда не поеду, – сказала я твёрдо. – Хватит прятаться.

– Марина Сергеевна, это не каприз. Это ваша жизнь.

– Я понимаю. Но если я буду прятаться всю жизнь, они выиграют. Я не хочу, чтобы мой ребёнок рос в бегах.

Виктор Леонидович посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.

– Хорошо. Тогда будем действовать по-другому. Сегодня же едем к нотариусу, завтра в банк и в консульство. Параллельно я подключаю своих людей, чтобы они нашли этого сообщника раньше, чем он найдёт вас.

– А Кораблев? – спросил Дима.

– Кораблев сидит. Но у него могут быть люди на воле. Мы выясним.

Адвокат собрал документы обратно в коробку, но я остановила его.

– Фотографию оставьте. Это моё.

Он кивнул и протянул мне снимок матери. Я спрятала его в карман халата.

– Едем, – сказал Виктор Леонидович. – Время не ждёт.

Я переоделась, и мы вышли. Дима хотел ехать с нами, но я сказала:

– Останься. Присмотри за квартирой. И никому не звони, даже матери.

Он кивнул, но в глазах было обида. Я не стала объяснять. Не до того.

Нотариус находился в центре, в старом особняке. Виктор Леонидович провёл меня через охрану, мы поднялись на второй этаж. В кабинете нас ждал пожилой мужчина в очках, с добрым лицом.

– Марина Сергеевна? – спросил он. – Очень рад познакомиться. Я много слышал о вас от вашего отца.

Я удивилась.

– Вы знали его?

– Да. Мы работали вместе много лет. Он был хорошим человеком. Несмотря ни на что.

Я села напротив. Нотариус разложил бумаги.

– Итак, завещание. Ваш отец оставил вам квартиру в Москве, дом в Подмосковье, два машиноместа и счета в банке. Плюс недвижимость за границей, но она оформлена отдельно, по другим документам. Сегодня мы оформим принятие основной части. Остальное – позже.

Я слушала и не верила. Цифры, адреса, названия – всё это было как во сне.

– Распишитесь здесь, здесь и здесь.

Я поставила подписи. Нотариус заверил документы, поставил печати.

– Поздравляю, Марина Сергеевна. Теперь вы официально наследница.

Я взяла документы, посмотрела на них и вдруг почувствовала пустоту. Не радость, не облегчение. Пустоту.

– Спасибо, – сказала я.

– Пожалуйста. Если будут вопросы – обращайтесь.

Мы вышли. На улице светило солнце, москвичи спешили по делам, и никто не знал, что только что в этом старом особняке решилась моя судьба.

– Дальше в банк, – сказал Виктор Леонидович. – Там нужно открыть счета и перевести деньги.

– А можно не сейчас? Я устала.

Он посмотрел на меня, кивнул.

– Хорошо. Завтра. Отвезу вас домой.

По дороге я смотрела в окно и думала об отце. Он был здесь, в этом городе. Ходил по этим улицам. Встречался с Димой. Готовил для меня всё это. А я его ненавидела. И не успела попрощаться.

Дома меня ждал сюрприз. В прихожей стояла Раиса Павловна, а рядом с ней – двое незнакомых людей. Мужчина и женщина, прилично одетые, с папками.

– Марина, – затараторила свекровь, – это мои друзья, они юристы. Я пригласила их помочь тебе с наследством. Ты же не разбираешься, а они профессионалы.

Я замерла. Виктор Леонидович, зашедший следом, напрягся.

– Раиса Павловна, – сказал он спокойно, – у Марины Сергеевны уже есть адвокат. Я.

– А вы кто такой? – свекровь поджала губы.

– Я представляю интересы вашей невестки. И, если позволите, посторонним людям здесь делать нечего.

– Какие же они посторонние? – возмутилась Раиса Павловна. – Я мать, я забочусь о семье!

– Вы заботились, когда толкали её? – Виктор Леонидович говорил жёстко, но без злости. – Или когда называли оборванкой? Сейчас, когда выяснилось, что у неё есть деньги, вы решили помочь?

Свекровь побагровела.

– Да как вы смеете!

– Смею. И прошу вас и ваших знакомых покинуть квартиру. Иначе я вызову полицию.

Юристы переглянулись, женщина кашлянула.

– Раиса Павловна, мы, пожалуй, пойдём. Если что, звоните.

Они быстро ретировались. Свекровь осталась стоять, сжимая сумочку.

– Марина, ты позволишь этому хамоватому типу мной командовать?

Я посмотрела на неё долгим взглядом.

– Он не командует. Он защищает меня. От вас в том числе.

– От меня? – она округлила глаза. – Я же мать твоего мужа!

– И вы же меня чуть не убили. Помните?

Раиса Павловна открыла рот, закрыла, потом развернулась и вышла, хлопнув дверью.

В квартире стало тихо. Виктор Леонидович вздохнул.

– Она не отстанет. Теперь, когда узнала про наследство, будет лезть из кожи вон, чтобы получить свою долю.

– Какую долю? Это моё.

– Формально – да. Но родственники мужа могут пытаться давить, угрожать, шантажировать. Будьте готовы.

– Я готова.

Дима вышел из комнаты, где, видимо, прятался всё это время.

– Мать ушла?

– Ушла, – ответил Виктор Леонидович. – Но, думаю, ненадолго. Дмитрий, вам придётся выбирать, на чьей вы стороне.

Дима посмотрел на меня.

– Я с Мариной.

– На словах легко. Посмотрим, что будет на деле.

Адвокат ушёл, пообещав заехать завтра утром. Я осталась с Димой. Мы сидели на кухне, пили чай и молчали.

– Ты простишь меня? – спросил он наконец.

– Не знаю.

– Я люблю тебя.

– Я знаю.

– И что нам делать?

– Жить. Дальше жить. Ребёнка растить.

Он взял мою руку.

– Я исправлюсь. Честно.

Я посмотрела на него. Усталый, виноватый, но родной. Наверное, любовь – это когда прощаешь даже то, что простить нельзя.

– Посмотрим, – сказала я.

Ночью мне снова приснился отец. Он стоял на пороге этого дома, того, в Подмосковье, и улыбался.

– Молодец, дочка, – сказал он. – Всё правильно сделала. Я горжусь.

Я проснулась от собственного плача.

Утром пришло сообщение от Виктора Леонидовича: «Сообщник Кораблева найден. Это его сын. Он тоже арестован. Угроза миновала. Можете спать спокойно».

Я выдохнула.

Впервые за долгое время я почувствовала, что можно жить дальше. Без страха. Без оглядки. Просто жить.

За окном вставало солнце, и новый день обещал быть хорошим.

Прошло полгода.

Я стояла у окна своей новой квартиры и смотрела на вечерний Арбат. Внизу гуляли туристы, играли уличные музыканты, где-то смеялись дети. Обычная московская жизнь текла своим чередом, и никто не знал, чего мне стоило оказаться здесь.

Квартира отца оказалась именно такой, как я себе представляла – большая, светлая, с высокими потолками и старинной лепниной. Но внутри всё пришлось менять. Я не могла жить среди его вещей, среди его прошлого. Поэтому первые два месяца после родов я занималась только ремонтом. Дима помогал, но я чувствовала – между нами всё ещё стена.

В детской завозился сын. Я улыбнулась и пошла к нему. Маленький, родной, мой. Я назвала его Серёжей – в честь деда, которого он никогда не увидит. Странно, но после всего, что я узнала об отце, мне захотелось оставить эту память.

Серёжа лежал в кроватке, смотрел на меня своими огромными глазами и гулил. Я взяла его на руки, прижала к себе.

– Что, малыш, кушать хочешь?

Он завозился, и я пошла на кухню готовить смесь. Дима был на работе, мы договорились, что он приедет вечером. Жили мы всё так же вместе, но как-то по-новому. Он старался. Очень старался. Стал внимательнее, заботливее, перестал прятаться за спину матери. Но я до сих пор не могла забыть тот момент, когда он молчал, пока меня унижали.

Простить – да. Забыть – нет.

Раиса Павловна появлялась редко. После той истории с юристами она притихла. Звонила, справлялась о внуке, иногда приносила подарки. Я не запрещала, но и близко не подпускала. Она поняла. Извинялась ещё раз, плакала, обещала исправиться. Я слушала и кивала. Верила ли? Не знаю.

Виктор Леонидович довёл дело до конца. Кораблев и его люди получили сроки. Суд был закрытый, меня вызывали только один раз, дать показания. Я сказала всё, как было. Адвокат потом рассказывал, что Кораблев рвал и метал, но доказательства были неопровержимыми.

С наследством я разобралась. Квартиру на Арбате оформила на себя. Дом в Подмосковье пока стоял пустой – я не знала, что с ним делать. Счета в банке заморозила до лучших времён. Деньги отца – они были чужими для меня. Я не чувствовала к ним ничего, кроме тяжести.

Зато открыла свой небольшой бизнес – детский развивающий центр. Вложила часть денег, которые получила от продажи машины отца. Хотелось делать что-то хорошее, светлое. Чтобы хоть немного искупить ту тьму, в которой жила моя семья.

Дима сначала скептически отнёсся к этой затее, но когда увидел, как я горю, поддержал. Даже помогал с документами, с арендой. Мы стали больше разговаривать, обсуждать планы. Иногда мне казалось, что всё налаживается.

Но были моменты, когда я смотрела на него и видела чужого человека. Того, кто не пришёл на помощь, когда я падала. Того, кто выбрал мать, а не меня. И в такие минуты мне хотелось собрать вещи и уйти.

Я не уходила. Ради Серёжи. Ради того, чтобы у него была полноценная семья. Ради надежды, что люди могут меняться.

В тот день, о котором я хочу рассказать, всё и решилось.

Был тёплый сентябрьский день. Я гуляла с Серёжей в парке недалеко от дома. Он спал в коляске, а я сидела на скамейке, читала книгу и наслаждалась тишиной.

– Марина.

Я подняла голову. Передо мной стояла Раиса Павловна. Постаревшая, осунувшаяся, без обычной своей надменности. В простом пальто, с пакетом в руках.

– Здравствуйте, – сказала я.

– Можно присесть?

Я кивнула. Она села рядом, долго молчала, потом заговорила:

– Я за вами следила. Прости, если это глупо. Просто хотела увидеть внука. Издалека. Но потом решила подойти.

– Почему?

– Потому что устала быть одна. Дима редко звонит, вы не зовёте. Я понимаю, заслужила. Но Серёжа – он мой внук. Кровинка. Я хочу хоть иногда видеть его.

Я смотрела на неё и видела не ту злую свекровь, которая орала на меня на кухне, а обычную пожилую женщину, которая совершила много ошибок и теперь расплачивается за них.

– Вы можете приходить, – сказала я. – По воскресеньям, например. Часа на два. Если хотите.

Она подняла на меня глаза, полные слёз.

– Правда?

– Правда. Но без скандалов. Без унижений. Если начнёте снова – я закрою дверь навсегда.

– Не начну, – закивала она. – Честное слово, не начну. Я всё поняла, Марина. Ты сильная, добрая. А я дура старая.

Я улыбнулась.

– Ладно. Давайте без самобичевания. Хотите посмотреть на Серёжу?

Она робко заглянула в коляску. Серёжа спал, поджав губки. Раиса Павловна смотрела на него, и по её щеке покатилась слеза.

– Какой красивый, – прошептала она. – В тебя.

Мы сидели на скамейке, и я вдруг поймала себя на мысли, что не чувствую к ней злости. Только усталость и немного жалости.

– Марина, – сказала она тихо, – я ведь не только извиниться пришла. Я помочь хочу. У меня есть немного денег, накопления. Я хочу открыть счёт на Серёжу. Чтобы у него было своё, на будущее.

– Не надо, – покачала я головой. – У него есть.

– Я знаю. Но это от меня. Позволишь?

Я посмотрела на неё. Она была искренней. Впервые, кажется, за всё время.

– Хорошо, – кивнула я. – Пусть.

Она выдохнула, будто боялась отказа.

Вечером пришёл Дима. Я рассказала ему про встречу с матерью. Он удивился, потом обрадовался.

– Ты правда разрешила?

– Правда. Она бабушка. Пусть общается.

Дима обнял меня.

– Спасибо. Я знаю, как тебе трудно.

– Не трудно. Просто… я хочу жить без войны. Устала воевать.

Мы сидели на кухне, пили чай, и впервые за долгое время между нами не было напряжения. Серёжа спал в своей комнате, за окном шумел город, и жизнь казалась почти нормальной.

– Марин, – сказал Дима вдруг, – а ты меня простила?

Я посмотрела на него долгим взглядом.

– Я тебя люблю, – сказала я. – И я с тобой. Но простить – это не значит забыть. Мне нужно время.

– Сколько?

– Не знаю. Сколько потребуется.

Он кивнул.

– Я подожду. Я теперь умею ждать.

Ночью я долго не спала. Смотрела в потолок и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад я была никем – оборванкой и провинциалкой, как называла меня свекровь. Жила в чужой квартире, терпела унижения, боялась будущего.

А теперь у меня есть своё жильё, свой бизнес, сын. И даже свекровь, которая стала почти человеком.

Наследство отца изменило всё. Но оно же показало мне, что важно на самом деле. Не деньги, не квартиры, не счета. А люди, которые рядом. И возможность прощать.

Я взяла с тумбочки фотографию матери. Ту самую, из коробки. Она смотрела на меня молодой, счастливой, живой.

– Мама, – прошептала я. – Я справилась.

Утром позвонил Виктор Леонидович.

– Марина Сергеевна, доброе утро. Есть новости. По делу Кораблева окончательное решение. Двенадцать лет строгого режима. Его подельникам – от пяти до восьми. Поздравляю.

– Спасибо, – сказала я. – Вы очень помогли.

– Это моя работа. Кстати, по поводу дома в Подмосковье. Вы решили, что с ним делать?

– Пока нет. А что?

– Есть покупатель. Хорошая цена. Если хотите продать, я организую.

Я задумалась.

– Можно подумать?

– Конечно. Время есть.

Я положила трубку и посмотрела на Серёжу, который играл в манеже. Дом в Подмосковье – это место, где меня чуть не убили. Где я поняла, что такое настоящий страх. Наверное, от него действительно нужно избавиться.

Вечером я сказала Диме:

– Давай съездим туда. В последний раз. Попрощаемся.

Он удивился, но согласился.

Мы поехали в выходные. Серёжу оставили с няней – я пока не доверяла свекрови надолго. Дорога заняла два часа. Всё это время я молчала и смотрела в окно.

Дом стоял на месте, целый и невредимый. Дверь, которую ломали, давно починили. Вокруг было тихо, только птицы пели.

Я вышла из машины, подошла к крыльцу. Перила, на которых утром висела записка. Дверь, за которой я пряталась. Лес, откуда вышли те люди.

– Страшно? – спросил Дима, подходя.

– Уже нет. Просто странно.

Мы вошли внутрь. В доме пахло пылью и запустением. Мебель стояла на местах, но всё было каким-то мёртвым.

Я прошлась по комнатам. Остановилась у окна в гостиной. Отсюда я видела, как приехала полиция, как хватали Кораблева.

– Дима, – сказала я. – Я хочу оставить этот дом. Не продавать.

– Почему?

– Не знаю. Может, когда-нибудь мы будем приезжать сюда с Серёжей. На выходные. Чтобы он знал, что у него есть место, где тихо и спокойно.

– А страхи?

– Страхи проходят. Я не хочу, чтобы они управляли моей жизнью.

Дима обнял меня.

– Ты сильная, – сказал он. – Я восхищаюсь тобой.

– Не надо мной восхищаться. Просто будь рядом.

– Буду. Обещаю.

Мы вернулись в Москву поздно вечером. Серёжа спал, няня сказала, что вёл себя хорошо. Я отпустила её и села кормить сына.

Дима принёс чай, мы пили его на кухне, молчали и слушали тишину.

– Марин, – сказал он вдруг. – Я хочу, чтобы мы поженились снова.

– В смысле?

– Ну, по-настоящему. В церкви, например. Или просто – пусть будет праздник. Чтобы ты знала, что я тебя выбираю. Каждый день выбираю.

Я посмотрела на него. В его глазах была надежда.

– Давай не сейчас, – сказала я. – Давай чуть позже. Когда я буду готова.

– Хорошо. Я подожду.

Через месяц мы с Димой и Серёжей поехали на кладбище, где похоронили отца. Я никогда там не была. Боялась, наверное. Но пришло время.

Могила оказалась ухоженной. Виктор Леонидович сказал, что за ней следят – отец оставил деньги на содержание. Я положила цветы, постояла молча.

– Прости, – сказала я тихо. – Я не знала. Прости, что ненавидела. Ты был не идеальным, но ты любил меня. Спасибо.

Серёжа гукал в коляске, солнце светило, и было почти спокойно.

Домой мы вернулись под вечер. В прихожей нас ждала Раиса Павловна с пирогом.

– Я испекла, – сказала она робко. – Для внука. Можно?

Я улыбнулась.

– Проходите, Раиса Павловна. Будем чай пить.

Она расцвела. Мы сели за стол, Серёжа сидел у меня на руках, Дима разливал чай. Обычный семейный вечер. То, чего у меня никогда не было.

– Марина, – сказала свекровь, – я хочу тебе кое-что сказать. Ты на меня не сердись.

– Говорите.

– Ты не оборванка. Ты самая лучшая женщина, которую мой сын мог найти. Прости, что сразу не поняла.

Я посмотрела на неё и вдруг рассмеялась.

– Спасибо. Но вы знаете, я теперь с гордостью вспоминаю те дни. Оборванка и провинциалка. Знаете, в этом что-то есть. Провинциалки – они сильные. Они умеют выживать. И побеждать.

Раиса Павловна улыбнулась.

– Умеешь, это точно.

Мы допили чай, она ушла, поцеловав внука. Дима проводил её и вернулся.

– Марин, – сказал он, – я так рад, что мы вместе.

Я посмотрела на него, на Серёжу, на наш дом.

– Я тоже, – сказала я. – Я тоже.

Ночью, когда все уснули, я вышла на балкон. Москва сияла огнями, где-то внизу гуляли люди, жизнь продолжалась. Я достала фотографию матери, посмотрела на неё.

– Всё хорошо, мама, – прошептала я. – У меня всё хорошо.

И впервые за долгое время я почувствовала, что это правда.

Утром я открыла глаза и улыбнулась. Серёжа уже проснулся и гукал в своей кроватке. Дима возился на кухне, готовил завтрак. Солнце светило в окно, и новый день обещал быть хорошим.

Я встала, подошла к окну. Арбат жил своей жизнью – музыканты, туристы, дети. И я была частью этой жизни. Не оборванка и не провинциалка. Просто Марина. Женщина, мать, жена. Которая прошла через ад и выжила.

Спасибо, отец. Ты дал мне не только наследство. Ты дал мне силу.

Я повернулась к сыну.

– Доброе утро, малыш. У нас всё будет хорошо. Обещаю.