Серый февральский вечер вползал в трёхкомнатную квартиру на окраине города, размазывая тени по выцветшим обоям в цветочек. Катерина стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Внизу, во дворе, сосед безуспешно пытался завести старую «Ладу», и этот надрывный, захлебывающийся звук мотора казался Кате эхом её собственной жизни.
— Кать! Ну ты долго там еще? — Голос Вадима, резкий и требовательный, ворвался в её мысли, как холодный сквозняк.
Она вздрогнула и обернулась. Муж стоял в дверях кухни, потирая руки. На нем была та самая парадная рубашка, которую она гладила сегодня утром, бережно расправляя каждую складку. Вадим выглядел возбужденным, глаза блестели тем недобрым азартом, который всегда появлялся у него перед приходом «соратников».
— Серега с пацанами через сорок минут будут. Ты стол-то собрала? — он обвел взглядом пустую столешницу. — Я же просил: чтобы всё по-человечески. Селедочку с лучком, нарезку, картошечку отвари с укропом. И ту икру, что в холодильнике стояла, доставай. Не позорь перед мужиками.
Катя посмотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали. Весь день она провела на ногах: сначала в поликлинике с отчетами, потом забежала к маме, у которой снова скакало давление, потом два тяжелых пакета из супермаркета... Она надеялась, что сегодня они просто посидят вдвоем. Может быть, посмотрят старый фильм или просто помолчат о чем-то своем, теплом.
— Вадим, я очень устала, — тихо произнесла она, почти не надеясь на понимание. — У меня голова раскалывается. Может, вы в баре посидите? Или закажите пиццу...
Вадим нахмурился, его лицо моментально приняло выражение оскорбленного достоинства.
— Какую пиццу, Катя? Мы это обсуждали. Мужики идут в дом к другу, а не в забегаловку. Ты жена или кто? Моя мать отцу всегда столы накрывала, даже когда с температурой лежала. Это и есть уважение. Или тебе сложно для мужа раз в месяц постараться?
«Раз в месяц», — горько подумала Катя. В прошлый четверг был Генка, в субботу — Витя. И каждый раз она, словно безмолвная тень, металась между плитой и столом, поднося, убирая, выслушивая сальные шуточки и громкий хохот, от которого вибрировали стекла в серванте.
— Я не буду ничего готовить, — сказала она неожиданно даже для самой себя. Голос прозвучал твердо, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.
В кухне повисла тяжелая, ватная тишина. Вадим замер, недоверчиво прищурившись.
— Что ты сказала? Повтори-ка.
— Я сказала, что я устала. Я не прислуга, Вадим. Я хочу просто отдохнуть.
Вадим сделал шаг вперед, его тон стал опасно тихим.
— Значит так. Я сейчас иду в душ. Когда я выйду, я хочу видеть накрытый стол. И чтобы улыбка была на лице, а не эта твоя вечная кислая мина. Поняла? Не делай мне нервы перед гостями.
Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью ванной. Через секунду послышался шум воды.
Катя стояла неподвижно. Внутри неё что-то оборвалось. Это не было взрывом гнева или истерикой. Это было похоже на то, как падает последний осенний лист — тихо, неизбежно, окончательно. Она посмотрела на кастрюлю с картошкой, на нераспечатанную банку икры.
Она медленно прошла в прихожую. Сняла с вешалки свое кашемировое пальто — подарок сестры, который Вадим всегда считал «слишком вычурным». Натянула сапоги, не завязывая шнурки до конца. Руки действовали автоматически, словно ими управлял кто-то другой.
Она не стала хлопать дверью. Напротив, закрыла её максимально тихо, дождавшись характерного щелчка замка.
На лестничной клетке пахло табаком и сыростью. Спускаясь по ступеням, Катя чувствовала, как с каждым этажом ей становится легче дышать. Ледяной февральский воздух ударил в лицо, выбивая из глаз непрошеные слезы. Она пошла прочь от дома, не выбирая дороги, просто переставляя ноги по подтаявшему снегу.
Ей было плевать, что скажет Вадим, когда выйдет из душа. Плевать, что подумают его друзья. Впервые за двенадцать лет брака она вдруг осознала, что её «молчаливое согласие» стало тюрьмой, стены которой она возвела сама.
Через два квартала она увидела теплую витрину небольшого кафе «Жасмин». Оно было тихим, с мягким желтым светом и крошечными столиками. Катя толкнула дверь. Колокольчик над входом мелодично звякнул, возвещая о её приходе.
В зале было почти пусто. Из колонок лилась тихая инструментальная музыка. Пахло ванилью, корицей и свежемолотым кофе.
— Добрый вечер, — улыбнулась молоденькая официантка. — Присаживайтесь, где вам удобно.
Катя выбрала столик в самом углу, за ширмой из искусственного плюща. Она села, не снимая пальто, просто накинув его на плечи. Её била мелкая дрожь — то ли от холода, то ли от осознания содеянного.
Она открыла меню, но буквы расплывались перед глазами. В кармане завибрировал телефон. Она достала его: на экране светилось «Вадим». Один раз, второй, третий... Сообщение: «Ты где? Совсем с ума сошла? Возвращайся немедленно, пацаны уже в подъезде!».
Катя посмотрела на экран, а затем спокойным движением выключила телефон. Мир не рухнул. Потолок кафе не обвалился.
— Мне, пожалуйста, большой латте и… — она замялась, глядя на витрину с десертами, — и тот кусок вишневого торта. Самый большой.
Официантка кивнула и отошла. Катя откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Здесь, в этом маленьком островке тепла, среди чужих людей, она впервые за долгое время почувствовала себя дома.
Но она еще не знала, что этот вечер — лишь начало долгого пути, и что за соседним столиком, скрытый тенью, сидит человек, который тоже бежит от своего прошлого.
Кофе принесли быстро. Высокий бокал с пышной молочной пенкой слегка обжигал пальцы, и Катя прижалась к нему ладонями, пытаясь согреться изнутри. Вишневый торт с глянцевой, почти кровавой глазурью казался чем-то инородным на этом простом деревянном столе — слишком ярким, слишком дерзким для женщины, которая привыкла доедать за мужем обветренные края сыра.
Она поднесла ложку к губам, и сладость, смешанная с кислинкой вишни, на мгновение заставила её зажмуриться. В этот момент она отчетливо представила, что сейчас происходит в их квартире.
Вадим, вероятно, уже вышел из душа. Распаренный, в чистой майке-алкоголичке, он зашел на кухню, ожидая увидеть батарею тарелок и запотевшую бутылку в центре. Вместо этого — тишина. Пустая плита. Холодная конфорка. Его ярость, должно быть, сейчас заполняет комнаты, как ядовитый газ. А вот и звонок в дверь — это Серега с Витьком. Громкие приветствия, топот в прихожей, шутки... и растерянное лицо мужа, который вынужден объяснять, куда делась его «идеальная хозяйка».
Катя невольно усмехнулась. Эта усмешка была горькой, как пережженный сахар.
— У вас очень выразительное лицо, — раздался негромкий, чуть хрипловатый голос.
Катя вздрогнула и открыла глаза. За соседним столиком, буквально в полутора метрах от неё, сидел мужчина. Она не заметила его сразу из-за густой тени и кадки с фикусом. На вид ему было около сорока пяти. Серое пальто аккуратно висело на спинке стула, перед ним стояла пустая чашка из-под эспрессо и стопка каких-то бумаг, исписанных мелким почерком.
— Простите? — Катя инстинктивно поправила воротник пальто, чувствуя себя застигнутой врасплох.
— Вы улыбались так, будто совершили маленькое, но очень изящное преступление, — мужчина чуть прищурился. Его глаза были странного цвета — как осенняя трава под инеем. — Надеюсь, жертва того стоила.
— Жертва... — Катя повторила это слово, пробуя его на вкус. — Скорее, это был акт самообороны.
— О, это еще благороднее, — он слегка наклонил голову. — Меня зовут Алексей. И я тоже сегодня здесь в качестве дезертира. Сбежал с собственного юбилея в офисе. Тосты, пафосные речи о «достижениях» и «стабильности»... В какой-то момент я понял, что если услышу еще одно слово про «эффективный менеджмент», то просто закричу.
Катя внимательнее посмотрела на собеседника. У него были умные, усталые глаза человека, который много видел, но сохранил способность удивляться. В его облике не было той агрессивной самоуверенности, которой так гордился Вадим.
— Катерина, — представилась она, сама удивляясь своей смелости. Обычно она избегала разговоров с незнакомцами. — А я сбежала от ужина для «пацанов». От картошки с укропом и роли бессловесной официантки.
Алексей рассмеялся — тихо и очень искренне.
— Картошка с укропом — это серьезный противник. Против неё нужны союзники. Хотите, я закажу нам по бокалу вина? В этом заведении оно на удивление приличное, хоть это и не ресторан с мишленовскими звездами.
Катя хотела отказаться. Привычный голос в голове — голос мамы или Вадима — зашептал: «Что ты делаешь? Приличные женщины не пьют вино с незнакомцами в дешевых кафе!». Но потом она вспомнила выключенный телефон в сумке. Она уже перешла рубикон. Она уже «неприличная».
— Пожалуй, хочу, — ответила она, глядя ему прямо в глаза.
Пока Алексей подзывал официантку, Катя ощутила странный прилив сил. Это было похоже на действие анестезии: старая боль еще была где-то там, в глубине, но она больше не парализовала.
— Знаете, Алексей, я двенадцать лет накрывала эти столы, — произнесла она, когда в бокалах заиграло темно-рубиновое вино. — Двенадцать лет я знала, кто из друзей мужа любит поострее, а кто не ест лук. Я знала их истории, их жалобы на жен, их глупые анекдоты. А сегодня... сегодня я вдруг поняла, что никто из них не знает, какой кофе люблю я. И люблю ли я вообще вишневый торт.
— И как? Любите? — мягко спросил он.
— Оказалось, что очень.
Они разговорились. Алексей рассказывал о своей работе — он был архитектором, проектировал мосты.
— Мосты — это ведь не просто бетон и арматура, Катерина. Это способ соединить то, что кажется несоединимым. Но иногда мосты рушатся. Из-за усталости металла или из-за того, что фундамент изначально был заложен на зыбкой почве.
— Мой фундамент был заложен на слове «надо», — вздохнула Катя. — Мама говорила: «Терпи, Катя. Мужчина — он как ребенок, его надо кормить и направлять». Я направляла. До тех пор, пока сама не превратилась в дорожный указатель, мимо которого просто проезжают, не замечая.
Алексей слушал её удивительно внимательно. Он не перебивал, не пытался давать советы. Он просто был рядом, заполняя ту пустоту, которая годами росла в её душе.
Вдруг дверь кафе распахнулась с таким грохотом, что колокольчик не просто звякнул, а жалобно зашелся в истерике. В зал ворвался холодный воздух и тяжелый запах табака.
Катя похолодела. Она узнала этот силуэт в дверях еще до того, как свет упал на искаженное злостью лицо.
Это был Вадим. За его спиной маячил Серега, виновато переминаясь с ноги на ногу.
— Вот ты где, — голос Вадима прозвучал на все кафе. — Официантка внизу сказала, что какая-то дамочка в кашемировом пальто зашла полчаса назад. Я так и знал!
Он быстрым шагом направился к их столику. Алексей спокойно поставил бокал на стол и выпрямился, но не встал.
— Вадим, уйди, — тихо сказала Катя, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— Уйти? — Вадим дошел до стола и уперся руками в столешницу, нависая над ней. От него пахло пивом — видимо, успели «принять» по одной с горя. — Ты бросила гостей, ты выключила телефон, ты сидишь тут с каким-то... — он брезгливо кивнул на Алексея, — и пьешь вино? Ты в своем уме, Катя? Дома погром, мужики голодные, а она тут шашни крутит!
— Здесь нет никакого погрома, Вадим, — Катя встала, её голос дрожал, но она не отводила взгляда. — Погром у нас дома. И начался он не сегодня. Он начался много лет назад, когда ты перестал видеть во мне человека.
— Человека? — Вадим коротко и зло хохотнул. — Я впахиваю на двух работах, чтобы у тебя были эти пальто и эти торты! А ты... Ты просто неблагодарная истеричка. А ну, пошла в машину. Живо.
Он протянул руку, чтобы схватить её за локоть, но в этот момент рука Алексея перехватила запястье Вадима. Движение было резким и профессиональным.
— Послушайте, любезный, — голос Алексея оставался тихим, но в нем прозвучал металл, от которого даже Серега у двери втянул голову в плечи. — Дама ясно дала понять, что не хочет с вами разговаривать. И уж тем более куда-то идти.
Вадим опешил. Он привык, что Катя всегда уступает, что мир крутится вокруг его желаний. Столкновение с кем-то, кто не боялся его «мужского авторитета», выбило его из колеи.
— Ты кто такой вообще? — прошипел Вадим, пытаясь вырвать руку. — Это моя жена! Моё дело!
— Пока вы ведете себя как мелкий тиран, это дело общественное, — Алексей отпустил его руку, но не расслабился. — Катерина, вы хотите уйти с этим человеком?
Катя посмотрела на Вадима. В его глазах она увидела не любовь, не беспокойство, а только ущемленное самолюбие и ярость собственника. И в этот момент она поняла: если она сейчас выйдет из этого кафе вслед за ним, она никогда больше не вернется к себе.
— Нет, — твердо ответила она. — Я никуда не пойду. Иди домой, Вадим. Корми своих друзей сам. Ключи у меня есть, я приду поздно. Или не приду совсем.
Вадим побагровел. Он открыл рот, чтобы выдать очередную порцию оскорблений, но Серега, видя, что ситуация накаляется и в кафе начинают оборачиваться люди, потянул его за рукав.
— Вадос, пойдем... Ну её. Не при людях же. Пойдем, в баре посидим, ну чего ты...
Вадим еще несколько секунд сверлил Катю ненавидящим взглядом, затем сплюнул на пол — прямо у ножки её стола — и развернулся.
— Дура, — бросил он через плечо. — Приползешь еще. Кому ты нужна, кроме меня, в свои тридцать пять?
Дверь снова захлопнулась. Тишина, наступившая после его ухода, была звенящей. Официантка у барной стойки застыла с подносом.
Катя медленно опустилась на стул. Её трясло. Алексей пододвинул к ней стакан с водой.
— Вы молодец, — сказал он просто. — Самый сложный мост — это тот, который строишь над пропастью собственного страха.
Катя сделала глоток. Вода была ледяной.
— Он прав в одном, — прошептала она. — У меня никого нет. Родители далеко, подруги... все замужем, все живут в такой же «стабильности». Куда мне идти?
Алексей посмотрел на часы, а потом на стопку своих чертежей.
— Для начала — доесть торт. А потом... мир гораздо больше, чем ваша трехкомнатная квартира, Катерина. Хотите, я покажу вам город, который не виден из окна кухни?
Катя посмотрела на него. В его взгляде не было ни жалости, ни похоти. Только спокойное предложение человека, который тоже знает, что такое одиночество в толпе.
Она взяла ложку и решительно отломила еще один кусочек вишневого торта.
Город за окнами кафе преобразился. Февральская слякоть под светом неоновых вывесок и фонарей больше не казалась грязной — она мерцала, словно рассыпанная слюда. Катя шла рядом с Алексеем, и впервые за долгие годы её не мучило чувство вины за то, что она не дома, не у плиты, не «при деле».
— Посмотрите на этот дом, — Алексей остановился у старого особняка с лепниной, едва различимой в сумраке. — Все видят только облупившуюся штукатурку. А я вижу ритм колонн и волю архитектора, который хотел подарить этому переулку немного праздника. Люди часто забывают, что они сами — архитекторы своей будничности.
Они гуляли долго. Алексей рассказывал о мостах, которые строил в Сибири, о том, как сталь поет на морозе, и о том, как важно иметь точку опоры. Катя слушала, и ей казалось, что из её души вытягивают занозы, одну за другой. Она рассказывала ему о своих несбывшихся мечтах — о том, как хотела заниматься переводами с французского, но Вадим сказал, что это «пустая трата времени и электричества», и она пошла в регистратуру поликлиники, где стабильно и «понятно».
— Никогда не поздно сменить чертеж, Катерина, — сказал он, когда они подошли к его старой, но ухоженной машине. — Куда вас отвезти?
Катя замялась. Мысль о возвращении в квартиру, где каждый угол пропах пивом и обидой, вызывала физическую тошноту.
— К сестре. Она живет на другом конце города, но… она поймет. Она всегда говорила, что я заживо хороню себя в этом браке.
Когда машина остановилась у типовой многоэтажки, Алексей повернулся к ней.
— Катя, я не предлагаю вам спасение. Спасти себя можете только вы. Но если вам понадобится кто-то, кто просто умеет слушать… или кому нужно перевести техническую документацию с французского для тендера в Лионе…
Он протянул ей визитку. Плотный картон, лаконичные буквы. Катя взяла её, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Это не был разряд тока, это было ровное, спокойное тепло.
Утро встретило Катю запахом крепкого кофе и тихим бормотанием телевизора. Сестра Марина, не задавая лишних вопросов, постелила ей в гостиной.
— Ты как? — Марина поставила перед ней кружку.
— Я как будто вышла из комы, Марин. Страшно, больно, но я наконец-то чувствую холод воздуха в легких.
Телефон Кати, включенный только утром, разрывался от уведомлений. Семнадцать пропущенных от Вадима. Десять сообщений, тон которых менялся от яростного «Попробуй только не прийти!» до жалкого «Кать, ну хватит дурить, ключи под ковриком оставь, если у мамы ночуешь».
Она удалила их все, не дочитав.
Около полудня Катя вернулась в свою квартиру. Она ожидала увидеть разгром, горы грязной посуды и спящего на диване мужа. Но реальность оказалась прозаичнее и оттого еще более тоскливой.
Вадим сидел на кухне. Стол был завален остатками вчерашнего «пиршества»: засохшая нарезка, пустые бутылки, пепельница, полная окурков. Сам Вадим выглядел помятым и серым.
— Пришла всё-таки? — прохрипел он, не поднимая головы. — Совесть проснулась? Ты хоть понимаешь, как я перед пацанами выглядел? «Жена в кафе ушла»… Смех один.
Катя прошла в спальню, достала из шкафа большой чемодан, который они когда-то покупали для их единственной поездки в Турцию.
— Вадим, я пришла за вещами.
Он вскочил, стул с грохотом повалился на пол.
— Что? За какими вещами? Катя, кончай спектакль! Ну, перегнул я палку, ладно. Но ты тоже хороша — при постороннем мужике меня опускать!
— Ты не перегнул палку, Вадим. Ты её сломал. Давно. Просто вчера я наконец-то увидела обломки.
Она начала методично складывать одежду. Книги. Свой фен. Мелочи, которые делали это пространство «её» пространством. Вадим ходил за ней по пятам, то переходя на крик, то пытаясь обнять.
— Да куда ты пойдешь? Ты же пропадешь! У тебя зарплата — три копейки! Кто тебе торты покупать будет? Тот хлыщ из кафе? Да он поматросит и бросит, такие на кассирш из поликлиник не западают!
Катя остановилась и посмотрела на него. Впервые она не почувствовала ни страха, ни желания оправдаться. Ей стало его жаль. Он был заперт в своей ограниченности, как в тесной клетке, и искренне не понимал, что любовь — это не право собственности.
— Знаешь, что самое смешное, Вадим? — тихо сказала она, застегивая молнию чемодана. — Он даже не знает, где я работаю. Он просто увидел во мне человека. А ты за двенадцать лет так и не удосужился.
Она вышла из квартиры, не оборачиваясь. На лестничной клетке она услышала, как он ударил кулаком в дверь и что-то закричал ей вслед, но слова уже не долетали — они тонули в шуме работающего лифта.
На улице снова шел снег — пушистый, праздничный. Катя поставила чемодан на скамейку и достала из сумки визитку Алексея. Она долго смотрела на неё, а затем убрала обратно.
Нет, не сегодня.
Сначала она должна научиться ходить сама. Сначала она снимет маленькую комнату, купит себе самую красивую чашку, которую только сможет найти, и подаст резюме в бюро переводов. Она снова начнет учить французские глаголы, которые пахнут весной и свободой.
Катя вдохнула полной грудью. Воздух был колючим, но удивительно чистым. Она подхватила чемодан и решительно зашагала к остановке.
Впереди был целый мир. Огромный, пугающий и бесконечно прекрасный мир, в котором никто не требовал от неё «стол для друзей» в обмен на право быть любимой.
За поворотом блеснула река. Мост, по которому она шла, казался ей сейчас самым надежным сооружением на свете. Потому что этот мост вел её к самой себе.
