Май врывался в распахнутые окна — терпкий, дурманящий, с пьянящим запахом садовых ландышей. Соня кружилась перед зеркалом в небесно-голубом шёлковом платье, и тонкие занавеси взлетали от сквозняка, словно хотели унести её за собой, в эту зелёную кутерьму за окном.
— Бабушка! — голос звенел, как стеклянный шарик. — Может, укоротить?
— Куда ж короче? — бабушкина голова высунулась из кухни, вся в мучной пыли. — Ты у нас и так — загляденье. Красавица!
Соня то распускала волосы — тяжёлой русой волной по плечам, то снова собирала в узел, примеряла брошки, повязывала шарфики. И тихонько напевала: «А на Заречной улице весна…»
Калитка взвизгнула и грохнула так, будто по ней ударили чем-то тяжёлым — раз, потом ещё.
— Хозяева!
Соня вздрогнула, замерла с брошкой в руке.
— О, господи, — бабушка вытерла руки о фартук, и лицо у неё сделалось усталым, будто она уже знала, кто там, ещё до того, как открыть. — Коршуновская опять. Пойди открой, Сонь. Скажи — пусть подождёт, я вынесу.
На пороге стояло существо — босое, чумазое, в платье, которое когда-то было синим, а теперь казалось цвета придорожной пыли. Волосы торчали серым ёжиком, коленки в цыпках, а глаза — большущие, серые, смотрели на Соню не мигая. Рот приоткрылся, и девчонка застыла, будто увидела видение.
— Эй, — Соня помахала рукой перед её лицом. — Ты кто?
Девчонка моргнула.
— Я Галька. А ты… ты кто?
— Соня.
— А-а, — выдохнула девчонка с облегчением. — Я знаю. Ты внучка из города.
— Можно и так сказать, — усмехнулась Соня. — Тебе бабушку?
— Ага.
— Посиди на лавке, сейчас выйдет.
Соня уже взялась за калитку, чтобы захлопнуть, но Галька вдруг подскочила и вцепилась в щеколду:
— Постой! Постой! Не уходи!
— Чего тебе?
— Можно, я на тебя ещё посмотрю? — глаза у девчонки сделались совсем круглые, восторженные. — Я живую принцессу никогда не видела. Ты настоящая принцесса. И волосы твои — как у принцессы, и платье…
Соня засмеялась:
— Ну ты скажешь тоже…
— Нет! — Галька мотнула головой так, что ёжик затрясся. — Ты самая настоящая. Когда платье надоест, подаришь мне?
Из-за спины Сони высунулась бабушка:
— Чего тебе, Галька?
Девчонка мгновенно преобразилась: восторг погас, глаза потускнели, стали взрослыми и усталыми. Она протянула мятую алюминиевую миску:
— Мне б помидор солёных… или капустки… А там что есть, то и дайте. Жракать охота.
— Кто это? — спросила Соня, когда за Галькой закрылась калитка.
— Коршуновых дочка. У них таких пятеро.
— А родители где?
— На рыбалке, — бабушка усмехнулась невесело.
— На какой рыбалке?
— На болоте. С утра бутылочку — и айда пескарей ловить. Наловят — детям уху варят. Сад у них — пять соток, огород — двадцать, всё бурьяном заросло, а они пескарей ловят.
— А дети?
— А дети по соседям бегают. Еду просят.
— В школу хоть ходят?
— В сентябре начинают, а там бросают. Кому за ними смотреть?
— Так почему детей не заберут? В приют?
Бабушка долго молчала, перебирая сухую фасоль в миске. Фасоль стучала по дну, как мелкие камешки.
— А ты думаешь, Соня, в приюте им лучше будет? Тут уж какие ни есть — мать с отцом. Бывают у них… просветления. Где поругают, где пожалеют. Иногда ведь и жалеют.
Через неделю Соня приехала с огромным цветным пакетом.
— Ты чего навезла? — бабушка вытерла руки о фартук.
— Одежду. Для той девчонки. Коршуновой.
— Пустое, — бабушка махнула рукой. — Пустое дело. Сколько им люди вещей отдавали — и где они?
— А я всё равно отдам. Тут красивые платья. Пусть порадуется.
Галька явилась на следующий день. Снова грохнула калиткой, снова протянула мятую миску:
— Хлеба хоть отрежьте. Жракать охота.
— Слушай, Галя, — Соня присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Может, зайдёшь? Я тебя искупаю, платье красивое наденем.
— Не-е, — Галька попятилась. — Мамка не велит к чужим во двор заходить.
— А дома вода есть?
— Есть.
— Мыло?
— Мыла нету.
Соня сбегала в дом, принесла кусок банного мыла, душистого, ещё в обёртке, и большой цветной пакет.
— Намыливай хорошо руки, ноги, шею. Три, чтоб вся грязь отстала. А потом наряжайся. Тут платья, кофточки, туфли. Всё твоё.
Галька прижала пакет к себе, вдохнула запах — пахло чем-то далёким, нездешним, городским.
— Спасибо, принцесса! — выдохнула она и поволокла пакет по земле, потому что сил нести не было.
— Может, помочь? — крикнула Соня вдогонку.
— Не-е! Я сама! — Галька обернулась на бегу. — Ты настоящая принцесса! Самая настоящая!
— Дайте картохи или лука, — Галька протянула миску. — Жракать охота.
Соня смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё обрывается. Та же грязная рожица, тот же серый ёжик, то же изношенное платье. Ничего не изменилось.
— Галька! А платья? Я ж тебе нарядов привезла!
— Нетуть их.
— Как это нету?
— Мамка забрала. — Галька говорила спокойно, будто о погоде. — Сказала, не царица я, чтоб в таких хаживать. Забрала и снесла.
— Куда снесла?
— На водку поменяла. Папка с мамкой несколько дней на болоте пили, даже рыбы нам не приносили.
У Сони защипало в носу, закололо под веками. Она присела перед девчонкой, погладила по взъерошенным волосам — жёстким, как у воробья.
— Скажи, Галя… ты любишь их? Родителей своих?
Галька подняла глаза. Серые, чистые, бездонные. И в них — ни тени сомнения.
— Люблю. Знаешь, какой у нас папка хороший? Он, когда не пьяный, такие сказки рассказывает! Про принцесс, про принцев, про драконов. Лучше всех рассказывает. Никто так не умеет.
— Сказки? — переспросила Соня.
— Ага. Сказки.
Галька переступила с ноги на ногу, покосилась на калитку.
— Ладно, я побежала. Жракать охота. А ты не грусти, принцесса!
Она уже взялась за щеколду, но обернулась:
— К грустным принцессам принцы не приезжают. Это папка говорил. Он всё про принцесс знает.
Калитка грохнула. Соня осталась одна в пахнущем ландышами мае, и ветер трепал занавески, и где-то далеко, за садами, за огородами, за двадцатью сотками бурьяна, пьяный папка ловил пескарей и рассказывал сказки про принцесс.
Друзья, спасибо за ваше внимание! Буду рада, если подпишетесь на мой канал в MAX - завела его недавно и ещё не совсем освоила, что там и как