Запеченная с яблоками утка источала сладковато-пряный аромат, который, казалось, должен был создавать атмосферу домашнего уюта и тепла. Но Анне казалось, что в воздухе висит запах духоты и невысказанного лицемерия. На столе, накрытом белоснежной крахмальной скатертью, искрился фамильный хрусталь — тот самый, который ее мама доставала только по великим праздникам. Сегодня праздника не было. Был сороковой день со смерти отца Анны.
За столом собралась «семья». Ее муж, Павел, сидел во главе стола, с аппетитом уплетая картошку и изредка подливая себе коньяк. Справа от него расположилась Зинаида Петровна — свекровь, женщина с поджатыми, вечно недовольными губами и цепким взглядом инспектора налоговой службы. А напротив Анны сидела Рита. Золовка.
Рита всегда была для Анны занозой. Эффектная, громкая, с ярким макияжем даже на поминках, она привыкла брать от жизни всё, причем желательно за чужой счет. Рита не работала уже лет десять, прикрываясь статусом матери-одиночки, хотя ее «малышу» Илюше недавно стукнуло шестнадцать.
Анна механически ковыряла вилкой в тарелке. Внутри нее всё еще зияла черная, ледяная дыра. Отец, Виктор Николаевич, профессор архитектуры, ушел внезапно — сердце. Последние сорок дней Анна жила как в тумане, занимаясь похоронами, документами, нотариусами. И всё это время она чувствовала на себе пристальные, оценивающие взгляды родственников мужа.
— Анечка, ну ты поешь, поешь, — елейным голосом протянула Зинаида Петровна, промокая губы салфеткой. — На тебе же лица нет. Виктора Николаевича, царствие ему небесное, уже не вернешь. Слезами горю не поможешь. Нужно жить дальше. Думать о живых.
«О живых», — эхом отозвалось в голове Анны. Она подняла глаза на свекровь, но ничего не сказала.
— Мама права, — вдруг оживилась Рита. Она отодвинула от себя пустую тарелку и скрестила руки на груди. На ее губах заиграла странная, почти хищная полуулыбка. — Жизнь продолжается. И, кстати, раз уж мы все здесь собрались в тесном семейном кругу, я хотела поговорить о деле.
Павел нервно кашлянул и потянулся за рюмкой. Анна заметила, как он отвел взгляд в сторону окна.
— О каком деле, Рита? — тихо спросила Анна. Голос ее прозвучал глухо, словно из колодца.
— Ну как же. О наследстве, естественно, — легко, будто речь шла о покупке новых туфель, ответила золовка. — Полгода ждать, пока ты там в права вступишь, — это долго. А планы строить нужно уже сейчас.
В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как тикают старинные настенные часы. Анна замерла. Она не могла поверить своим ушам. Прошло всего сорок дней. Больница, морг, гроб, комья сырой земли — всё это еще стояло перед глазами, а эта женщина сидит за ее столом и деловито обсуждает имущество ее отца.
— Рита, я не думаю, что сейчас подходящее время... — начала было Анна, но золовка ее бесцеремонно перебила.
— Самое подходящее! Слушай, Ань, давай начистоту. Квартира Виктора Николаевича на Фрунзенской — это же хоромы. Четыре комнаты! Вам с Пашкой она зачем? Вы и тут, в вашей двушке, прекрасно помещаетесь. Детей у вас всё равно нет, — Рита сделала паузу, ударив по самому больному месту, и продолжила как ни в чем не бывало: — А вот Илюше скоро поступать. Ему нужно личное пространство. Мы с ним переедем в квартиру твоего отца. Сделаем там ремонтик небольшой... Паша, ты же поможешь сестре с ремонтом?
Павел неопределенно пожал плечами и пробормотал что-то невнятное себе под нос, так и не посмотрев на жену.
Анна почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Тремор начался где-то в районе солнечного сплетения и быстро распространился по всему телу.
— А дачу, — не унималась Рита, воодушевленная молчанием, которое она приняла за согласие, — дачу в Кратово можно вообще продать. Маме тяжело там ковыряться, а мне эти грядки даром не нужны. Деньги поделим. Мне машину надо менять, да и Пашке не помешает обновить его развалюху. Согласись, Ань, это справедливо. Мы же одна семья. Что твое, то и наше.
Зинаида Петровна одобрительно закивала, отпивая чай:
— Риточка дело говорит. Ты, Аня, женщина непрактичная. В облаках витаешь со своими переводами. А тут нужен хозяйский подход. Паша всё возьмет в свои руки. Семья должна держаться вместе.
Анна медленно перевела взгляд на мужа.
— Паша? — голос Анны дрогнул, но не от слез, а от зарождающейся, обжигающей ярости. — Ты тоже так считаешь? Ты считаешь, что квартиру моего отца, где прошло мое детство, нужно отдать Рите? А дачу, которую отец строил своими руками, продать, чтобы купить ей новую машину?
Павел наконец поднял глаза. В них читалась трусость и раздражение от того, что его втянули в конфликт.
— Ань, ну а что такого? — промямлил он. — Ну правда, зачем нам столько недвижимости? А Рите тяжело одной... Родственники должны помогать друг другу. Не чужие же люди.
В этот момент что-то внутри Анны надломилось. Тонкая хрустальная нить, на которой держался ее брак, ее терпение, ее вежливое воспитание, лопнула с оглушительным треском. Иллюзии рассыпались в прах. Она посмотрела на этих людей: на жадную, наглую золовку, на потакающую ей свекровь и на мужа, который только что предал ее память, ее отца и ее саму ради комфорта своей сестрицы.
Анна медленно встала. Стул скрипнул по паркету, разрезав тишину. Она оперлась обеими руками о стол, наклонилась вперед и посмотрела прямо в бесстыжие глаза Риты.
— Значит так, — голос Анны звучал низко, ровно и пугающе холодно. Она сама не узнавала себя. Это был голос ее отца в моменты крайнего гнева. — Ты. Встала и пошла вон.
Рита поперхнулась воздухом, ее глаза округлились.
— Что? Ты как с...
— Встала. И. Вышла. Из моего дома, — отчеканила Анна, чеканя каждое слово как удар плети. — Прямо сейчас.
— Аня, ты с ума сошла?! — взвизгнула Зинаида Петровна, хватаясь за сердце. — Как ты смеешь так разговаривать с Ритой?! Паша, скажи своей жене! У нее истерика!
— Паша может отправляться следом за вами, если ему что-то не нравится, — Анна перевела ледяной взгляд на мужа. Павел вжался в стул, побледнев. — А ты, Рита, слушай меня внимательно. Квартира моего отца, его дача, его деньги и даже пыль на его книжных полках — это только мое. Ни ты, ни твой избалованный сын, ни твоя мать не получите оттуда ни копейки. Вы не семья. Вы шакалы, которые слетелись на свежую могилу.
— Хамка! — Рита вскочила, с размаху бросив салфетку в тарелку с остатками утки. Ее лицо пошло красными пятнами от ярости. — Да ты без Пашки ноль без палочки! Старая дева с книжками! Мы еще посмотрим, кому что достанется!
— Вон, — Анна вытянула руку, указывая на дверь в прихожую. Ее трясло, но рука была твердой, как камень. — Даю вам минуту, чтобы собраться. Если через минуту вас здесь не будет, я вызову полицию.
Сыпля проклятиями и оскорблениями, Рита и Зинаида Петровна бросились в коридор. Свекровь театрально стонала, обещая Анне Божью кару и одинокую старость. Рита громко хлопнула дверью с такой силой, что в серванте жалобно зазвенел тот самый фамильный хрусталь.
Анна осталась стоять у стола, тяжело дыша. Напротив нее, опустив голову и комкая в руках салфетку, сидел Павел. Он не ушел за ними. Пока не ушел.
— Аня... ну зачем ты так? Это же моя семья... — жалобно протянул он в наступившей мертвой тишине.
Анна посмотрела на человека, с которым прожила семь лет, и поняла с пугающей ясностью: самое тяжелое в этой истории только начинается.
Тишина, повисшая на кухне после ухода родственников, казалась оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, заползала под кожу липким холодком. Павел всё так же сидел за столом, ссутулившись и избегая взгляда Анны. Его пальцы нервно теребили край крахмальной салфетки — той самой, которую Рита в ярости швырнула в недоеденную утку.
Анна смотрела на мужа, словно видела его впервые. Где тот заботливый, уверенный в себе мужчина, за которого она выходила замуж семь лет назад? Перед ней сидел испуганный, малодушный человек, готовый пожертвовать ее чувствами ради одобрения своей токсичной семьи.
— Аня, ну зачем ты так обострила? — наконец выдавил из себя Павел, нарушив молчание. В его голосе звучали плаксивые, обвиняющие нотки. — Можно же было спокойно поговорить. Ритка у нас прямолинейная, ты же знаешь, но она не со зла. Ей правда тяжело тянуть Илюху одной.
— Не со зла? — Анна горько усмехнулась. Смешок получился надломленным, похожим на всхлип. — Паша, мы только что похоронили моего отца. Сорок дней. А твоя сестра уже примеряет его квартиру, как новое платье, и расписывает, на что потратит деньги с продажи дачи. И ты называешь это «прямолинейностью»?
Павел попытался взять ее за руку, но Анна резко отшатнулась, словно от огня.
— Ань, послушай… Мы же одна семья. Мама права, мы должны держаться вместе. Квартира на Фрунзенской всё равно пустует. Зачем нам платить за нее коммуналку? Пустили бы Риту пожить, а там, глядишь, и Илюша бы в институт поступил… А дачу… ну правда, мы же туда почти не ездим.
Анна прищурилась. Ледяная догадка внезапно пронзила ее разум, заставив сердце пропустить удар.
— Подожди, — медленно произнесла она, чеканя каждый слог. — Ты говоришь об этом так уверенно. С такими подробностями. Паша… посмотри мне в глаза.
Муж нехотя поднял взгляд. Его зрачки бегали.
— Ты знал, — констатировала Анна. Это был не вопрос. — Вы обсуждали это до поминок. Ты, твоя мать и Рита. Вы всё решили за моей спиной.
— Ничего мы не решали! — попытался возмутиться Павел, но его голос предательски дрогнул. — Просто… ну, заходил разговор. Мама волнуется за Риту. Я просто сказал им, что ты женщина разумная и, возможно, войдешь в положение…
— Войду в положение?! Отдам всё, что заработал мой отец, людям, которые его даже не уважали?! — Анна почувствовала, как к лицу приливает кровь. Ярость, чистая и концентрированная, выжгла остатки слез. — Знаешь, что самое страшное, Паша? Не то, что твоя сестра — жадная, беспардонная хамка. А то, что мой муж — трус и предатель.
— Да как ты смеешь! — Павел вскочил, опрокинув стул. Лицо его пошло красными пятнами. — Я твой муж! Я глава этой семьи! А ты из-за каких-то квадратных метров готова разрушить наш брак! Ты просто эгоистка, Аня! Тебе всегда был важнее твой папочка, а не я!
Это был удар ниже пояса. Упоминание отца в таком тоне стало последней каплей. Анна выпрямилась. В эту секунду она почувствовала себя невероятно сильной. Вся боль последних недель куда-то ушла, оставив место лишь холодной, расчетливой ясности.
— Эта квартира, в которой мы сейчас стоим, куплена наполовину на деньги моего отца, — тихо, но твердо сказала Анна. — Но сейчас я не хочу устраивать дележку. Я хочу, чтобы ты ушел.
— Что? — Павел опешил. Вся его спесь мгновенно улетучилась. — Куда я пойду на ночь глядя?
— К маме. К Рите. На ту самую дачу, которую вы уже собрались продавать. Мне плевать. Собирай вещи и уходи.
— Ань, ты в неадеквате. Тебе нужно успокоиться. Я лягу в гостиной, — Павел попытался смягчить тон, поняв, что перегнул палку. — Завтра поговорим, когда ты остынешь.
Он развернулся и быстро вышел из кухни, словно боясь, что она бросится на него с кулаками. Анна не стала его останавливать. У нее больше не было сил.
Оставшись одна, она окинула взглядом разгромленный стол. Символ ее разрушенной жизни. Анна начала машинально собирать посуду. Составляя тарелки, она случайно задела бокал. Фамильный хрусталь, который пережил несколько переездов, со звоном рухнул на кафельный пол, разлетевшись на сотни сверкающих осколков.
Анна опустилась на колени перед этими осколками. И только тогда заплакала. Она плакала по отцу, по своему потерянному времени, по иллюзиям, в которых жила все эти семь лет. Виктор Николаевич никогда не любил Павла. «Он пустой, Анюта, — говорил отец, заваривая свой любимый крепкий чай. — В нем нет стержня. Как только подует сильный ветер, он согнется и спрячется за чужую спину». Как же он был прав.
Утро встретило Анну серым светом и тяжестью в голове. Она спала всего пару часов. Выйдя из спальни, она бросила взгляд в гостиную — Павла там не было. На столике в прихожей не было его ключей, а из шкафа исчезла дорожная сумка. Ушел. Сбежал под крылышко к маме.
Анна заварила крепкий кофе. План действий созрел в ее голове еще ночью. Она не собиралась быть жертвой.
В десять утра она уже сидела в строгом, кожаном кресле в офисе адвокатского бюро в центре города. Напротив нее располагался Дмитрий Сергеевич — давний друг и личный юрист ее отца. Это был седовласый, подтянутый мужчина с проницательным взглядом и манерами аристократа. Выслушав сбивчивый рассказ Анны о вчерашнем ужине и угрозах золовки, он нахмурился.
— Виктор Николаевич предвидел нечто подобное, Анечка, — вздохнул адвокат, снимая очки в тонкой золотой оправе. — Он знал, что семья твоего мужа, скажем так, не отличается бескорыстием.
— Что они могут сделать, Дмитрий Сергеевич? — Анна сжала руки в замок, чтобы скрыть легкую дрожь. — По закону ведь наследница только я?
— Верно. Имущество, полученное в порядке наследования, не является совместно нажитым. Твой муж не имеет на него никаких прав, — адвокат сделал паузу, барабаня пальцами по столешнице из красного дерева. — Однако, мы живем в реальном мире. Если они решили пойти войной, они могут попытаться испортить тебе кровь.
— Каким образом?
— Например, Павел может подать иск о признании части унаследованного имущества совместным. Скажем, если они с матерью найдут «свидетелей» или подделают чеки, доказывающие, что во время вашего брака он за свой счет сделал капитальный ремонт на даче или в квартире отца. Это классическая схема. Суды могут тянуться годами. Плюс, не забывай про вашу нынешнюю квартиру. Если начнется развод — а судя по всему, к этому идет, — Павел будет делить ее до последней ложки.
Анна побледнела. Она даже не думала о таких тонкостях.
— И что мне делать? — тихо спросила она.
Дмитрий Сергеевич наклонился вперед и посмотрел ей прямо в глаза.
— Во-первых, ни в коем случае не впускать их в квартиру Виктора Николаевича. Поменяй замки прямо сегодня. Во-вторых, мы немедленно подаем заявление нотариусу о вступлении в наследство. А в-третьих, Аня... готовься к грязной игре. Твоя золовка не из тех, кто отступает, почуяв деньги.
Внезапно телефон в сумочке Анны завибрировал. На экране высветилось имя: «Зинаида Петровна». Анна вопросительно посмотрела на адвоката. Тот кивнул: «Ответь. Но включи громкую связь».
Анна нажала на кнопку.
— Анечка, девочка моя, — раздался из динамика елейный, до приторности ласковый голос свекрови, от которого у Анны пошли мурашки по коже. — Паша у нас. Он так переживает, бедный мальчик, всю ночь не спал. Знаешь, мы тут посоветовались... Рита погорячилась, конечно. Но мы решили, что суд — это лишняя трата денег. Давай встретимся и подпишем мировое соглашение. Мы забираем дачу и миллион отступных, а ты остаешься при своих интересах. Иначе, деточка, мы оставим тебя на улице. Паша уже нанял хорошего юриста.
Голос свекрови в динамике телефона звучал так приторно-сладко, что у Анны свело скулы. Еще вчера эта женщина проклинала ее и сулила одинокую старость, а сегодня ласково называла «деточкой», одновременно шантажируя улицей.
Дмитрий Сергеевич, внимательно слушавший разговор, ободряюще кивнул Анне и быстро написал на стикере: «Соглашайся на встречу. Завтра в полдень. У меня».
Анна глубоко вдохнула, подавляя дрожь в голосе, и ответила:
— Хорошо, Зинаида Петровна. Раз вы хотите договариваться цивилизованно — давайте. Жду вас и Павла завтра в двенадцать часов в офисе моего адвоката. Адрес я пришлю. И захватите вашего «хорошего юриста».
Она сбросила вызов, не дожидаясь ответа. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов.
— Умница, — Дмитрий Сергеевич удовлетворенно откинулся на спинку кожаного кресла. — А теперь, Анечка, выпей воды и послушай меня внимательно. Твой отец был не только гениальным архитектором, но и очень мудрым человеком, который видел людей насквозь. Он давно понял, что представляет собой твой муж.
Адвокат открыл массивный сейф, встроенный в стену, и достал плотную синюю папку.
— Виктор Николаевич не оставил завещания, Аня. Потому что еще три года назад он оформил на тебя договор дарения. И на квартиру на Фрунзенской, и на дачу в Кратово. Это имущество уже твое, оно не входит в наследственную массу и оспорить его невозможно ни при каких обстоятельствах. Никакие «улучшения» и «ремонты», которые якобы делал Павел, здесь не сработают.
Анна замерла. Слезы благодарности снова подступили к глазам. Папа... Даже после ухода он продолжал защищать ее, словно укрывая невидимым щитом от человеческой подлости.
— Но это еще не всё, — Дмитрий Сергеевич усмехнулся, и в его глазах блеснул стальной огонек. — Ваша совместная квартира, та самая «двушка». Вы ведь покупали ее в браке. Помнишь, откуда взялась основная сумма?
— Папа дал... — тихо ответила Анна. — Он продал мамин дом в деревне и отдал деньги нам.
— Верно. Но он не просто «дал» их наличными в конверте. Он перевел их на твой личный счет со специальным назначением платежа: «Целевой дар дочери на приобретение недвижимости». По закону, доля квартиры, оплаченная этими деньгами, является твоей личной собственностью. Доля Павла в вашей квартире — от силы пятнадцать процентов. Так что на улицу, Анечка, пойдет кто-то другой.
Остаток дня Анна провела как в трансе, но это был транс не от горя, а от кристальной, обжигающей ясности. Она вызвала мастера и сменила замки в отцовской квартире. Запах старых книг, дорогого табака и масляных красок, витавший в комнатах, придал ей сил. Это была ее крепость.
На следующий день ровно в полдень в приемной адвокатского бюро раздались громкие голоса. В переговорную вошли трое: Павел, прячущий глаза, Зинаида Петровна с поджатыми губами и гордо вышагивающая Рита. Сопровождал их щуплый мужчина в помятом костюме с потертым портфелем — видимо, тот самый «грозный юрист».
Анна сидела во главе длинного стола из мореного дуба, прямая, как струна. На ней был строгий черный костюм, волосы гладко зачесаны. В ней больше не было ни капли той растерянной женщины, которая вчера плакала над разбитым хрусталем.
— Ну что, Аня, — начала Рита с порога, по-хозяйски отодвигая стул. — Надеюсь, ты одумалась. Мы подготовили соглашение. Подписываешь отказ от дачи, переводишь миллион, и мы расходимся краями. Паша так и быть, оставит тебе вашу квартиру.
Анна даже не удостоила золовку взглядом. Она смотрела только на мужа.
— Паша. Ты действительно хочешь это сделать? — ее голос звучал тихо, но в нем была такая сила, что мужчина вздрогнул.
— Ань, ну пойми... — забормотал он, глядя на стол. — Жизнь сложная штука. Нам с мамой тяжело, Рите тяжело. А тебе всё так легко досталось. Нужно делиться. Семья же...
— Семья? — Анна усмехнулась. — Семья — это те, кто поддерживает в горе. А вы — мародеры.
— Выбирайте выражения! — взвизгнула Зинаида Петровна, хватаясь за воротник блузки. — Мы пришли по-хорошему! Мой адвокат сейчас вам всё объяснит!
Щуплый юрист откашлялся и открыл свой портфель, но Дмитрий Сергеевич, до этого молча стоявший у окна, поднял руку.
— Не утруждайтесь, коллега, — жестко произнес он, бросая на стол две папки. — Вашим клиентам ничего не светит. Квартира и дача покойного Виктора Николаевича были подарены Анне задолго до его смерти. Они не подлежат разделу или оспариванию.
Рита резко побледнела. Ее самоуверенная ухмылка сползла с лица, словно плохо приклеенная маска.
— Как... подарены? Это блеф! Паша, они врут! — закричала она, вцепившись в руку брата.
— Можете ознакомиться с выписками из реестра, — адвокат пододвинул к ним документы. — Более того. Ваша совместная квартира, Павел, на восемьдесят пять процентов куплена на личные средства Анны, что подтверждается банковскими выписками. Ваша доля там ничтожна. Если дело дойдет до суда, мы обяжем вас выплатить Анне компенсацию за износ мебели и техники, которую вы, кстати, приобретали в кредит, оформленный на имя Анны. И этот кредит мы тоже разделим.
В переговорной повисла мертвая тишина. Слышно было только тяжелое дыхание свекрови. Щуплый юрист быстро пробежал глазами по документам, побледнел, захлопнул портфель и, пробормотав что-то невнятное, поспешно вышел из кабинета.
Павел сидел, открыв рот. Его мир, в котором он привык плыть по течению и прятаться за женскими спинами, рухнул в одну секунду.
— Аня... — жалко прохрипел он. — А как же я? Где я буду жить?
Анна медленно встала. Она посмотрела на Риту, чье лицо исказила гримаса бессильной злобы, на Зинаиду Петровну, которая почему-то забыла про свое «больное сердце», и, наконец, на мужчину, которого когда-то любила.
— Поживешь у Риты, — спокойно ответила Анна. — Вы ведь так любите держаться вместе. Развод оформим через суд. Мои вещи из квартиры уже вывезены. Ключи можешь оставить на столе. И чтобы больше я не слышала ни о ком из вас.
Она развернулась и, не оглядываясь, пошла к выходу. Стук ее каблуков по паркету звучал как финальные аккорды долгой, изматывающей симфонии. За ее спиной разгорался безобразный скандал — Рита орала на Павла, обвиняя его в никчемности, свекровь причитала, но Анне было уже всё равно. Этот шум остался в прошлой жизни.
Прошло полгода.
Ранняя московская осень раскрасила деревья на Фрунзенской набережной в золото и багрянец. Анна сидела на широком подоконнике в кабинете отца, поджав под себя ноги. В руках она держала чашку горячего чая с чабрецом — точно такого же, какой любил заваривать Виктор Николаевич.
В квартире пахло свежей краской (Анна всё-таки сделала небольшой ремонт, добавив в интерьер светлых тонов), лавандой и новыми книгами. На рабочем столе лежал подписанный контракт с крупным издательством на перевод серии французских романов.
Процесс развода был грязным, но быстрым. Павел, оставшись без поддержки своего сбежавшего адвоката, не решился судиться. Он выпросил себе жалкую компенсацию за свою микродолю в их старой квартире и съехал к матери. Рита, как и ожидалось, рассорилась с братом из-за того, что он не смог обеспечить ей роскошную жизнь, и теперь они даже не разговаривали.
Анна сделала глоток чая и посмотрела в окно. Дождь мягко барабанил по стеклу, смывая пыль ушедшего лета. Внутри нее больше не было ни боли, ни обиды. Там было тихо, светло и просторно. Она наконец-то нашла человека, на которого всегда могла положиться, который никогда не предаст и не отступит перед трудностями.
Она нашла саму себя. И эта жизнь, очищенная от фальши и картонных декораций, только начиналась.
