В тот вечер я совершил ошибку.
Я думал, что если я разобрался в себе, то и мир вокруг меня должен стать понятнее. Что если я перестал бежать, то и время замедлится.
Наивность — дорогая штука. Особенно на Севере.
Когда вертолёт коснулся площадки, и в лицо ударил знакомый запах керосина и промозглого ветра, я почувствовал странный укол в груди. Дома я обещал себе: «Больше никакого надрыва. Только работа, только процесс».
Но Север не принимает условий. Он либо ломает тебя, либо делает своей частью. Третьего — «просто поработать» — не дано.
В бытовке было всё по-прежнему. Те же засаленные куртки, тот же гул дизеля, который за две недели моего отсутствия стал как будто громче.
Серёга сидел на койке и чинил радиоприёмник. Увидев меня, он даже не улыбнулся.
— Приехал? — буркнул он.
— Приехал. Что случилось? Атмосфера как на поминках.
Серёга отложил паяльник и посмотрел мне прямо в глаза.
— Петровича сняли. Совсем. Вчера прилетели «чистые воротнички» из управления. Сказали, проверка выявила такие дыры, что ими можно всю тундру накрыть.
Я замер. Петрович был жёстким, порой невыносимым, но он был «своим». Он знал, как работает этот механизм.
— И кто вместо него? — спросил я, хотя уже кожей чувствовал ответ.
— Молодой. Из «эффективных». С красным дипломом и пустыми глазами.
Новая реальность
Его звали Игорь Николаевич. Но за глаза сразу прозвали «Стеклянным».
Уже на первой планерке в семь утра он стоял перед нами в новенькой спецовке, на которой еще не было ни единого пятна мазута.
— Нам нужно повысить показатели на пятнадцать процентов, — чеканил он, глядя поверх голов. — Графики будут пересмотрены. Перекуры — строго по расписанию. Личная инициатива — через согласование.
Палыч, стоявший рядом со мной, тихо сплюнул на снег.
— Пятнадцать процентов... — прошептал он. — Он хоть знает, что железо на таком морозе устаёт быстрее людей?
Я вспомнил свой разговор с женой. О том, что я хочу быть «просто живым человеком». Но здесь, перед этим парнем с планшетом в руках, я снова почувствовал, как внутри просыпается старый «режим усилия». Хотелось выйти и сказать: «Слушай, парень, мы тут не цифры в таблице двигаем, мы тут выживаем».
Но я промолчал. Точка честности, помнишь?
Тот самый хруст
Работа под руководством Стеклянного превратилась в ад. Он требовал отчетов каждые три часа. Он не понимал, почему трактор не заводится в минус сорок. Он видел в нас функции.
Через неделю Костя — тот самый парень, у которого «горели глаза» — сорвался.
Это произошло на дальней делянке. Металлическая опора не выдержала, лопнула с таким звуком, будто выстрелили из гаубицы. Костя стоял слишком близко.
Секунда. Пыль. Крик.
В этот момент я понял: всё моё «спокойствие», которое я так бережно выращивал дома, слетело как шелуха.
Я бежал к нему по насту, проваливаясь по колено, и в голове билась только одна мысль: «Плевать на графики. Плевать на отчеты. Только бы живой».
Когда мы притащили его в санчасть, Стеклянный уже стоял там.
— Почему не соблюдалась техника безопасности? — это было первое, что он спросил. Не «как он?», не «нужна ли помощь?».
Я подошел к нему вплотную. От меня пахло соляркой, потом и страхом. От него — дорогим парфюмом, который здесь казался издевкой.
— Слушай меня, Николаич, — сказал я тихо, так, что Палыч в углу даже перестал дышать. — Если ты еще раз спросишь про бумажки, пока человек кровью обливается, ты отсюда уедешь раньше, чем закончится смена. Но не на вертолете. Понял?
Он посмотрел на меня своими прозрачными глазами. В них не было страха. Там была пустота.
— Это угроза? — спросил он.
— Это инструкция по выживанию, — ответил я.
Тишина после бури
Ночью я не мог уснуть. Снова гудел дизель. Снова лес за стенкой дышал своим тяжелым, холодным дыханием.
Я вышел покурить.
На краю поселка стоял Палыч. Он смотрел в темноту.
— Слышишь? — спросил он, не оборачиваясь.
Я прислушался. Тишина была абсолютной. Но это была та самая тишина, от которой звенит в ушах.
— Он не просто так здесь, — сказал Палыч. — Стеклянный. Его прислали нас выжить. Всех, кто помнит, как было при Петровиче. Тех, у кого есть свое мнение.
— Зачем?
— Земля дорогая. Ресурсы. А люди... люди — это расходник. Ты думал, что дома разобрался с собой и стал сильнее? Нет, парень. Ты просто стал уязвимее. У тебя теперь есть что терять.
Я затянулся сигаретой. Слова Палыча били под дых.
Дома я понял, кто я без работы. Но здесь, на краю мира, работа — это единственное, что дает тебе право на существование.
И вдруг в кармане завибрировал телефон.
Здесь почти не ловит связь. Только у вышки, если повезет. Но экран загорелся.
Номер был незнакомый. Код города — Москва.
Я ответил.
— Алло?
— Мы знаем про ведомости Петровича, — произнес сухой мужской голос. — И знаем, что одна копия осталась у вас. Если хотите вернуться к семье в том же состоянии, в котором уехали — забудьте про «честность». Стеклянный — это только начало.
Связь оборвалась.
Выбор, которого нет
Я стоял на морозе, и мне казалось, что лед пробирается прямо к сердцу.
Все мои размышления о «жизни для себя», о «присутствии дома», о «тихом счастье» вдруг показались такими маленькими и хрупкими.
Мир не оставил меня в покое. Он просто ждал, пока я расслаблюсь.
Я посмотрел на вагончик, где спали мои товарищи. На санчасть, где лежал поломанный Костя. На лес, который знал всё, но молчал.
Внутри меня что-то щелкнуло.
Тот «я», который хотел спокойствия, испугался.
Но тот «я», который выживал на Севере десять лет, внезапно почувствовал ярость. Холодную, расчетливую ярость.
Они думали, что я «стал спокойнее», значит — стал слабее.
Они ошиблись.
Я просто перестал тратить энергию на суету. И теперь вся эта энергия была направлена в одну точку.
Утром я зашел в кабинет к Стеклянному. Он сидел за столом, идеально ровный, как манекен.
— Я готов обсудить ваши пятнадцать процентов роста, — сказал я.
Он довольно кивнул, не заметив, как я сжал кулаки.
— Вот это правильный подход.
— Но у меня есть условие, — добавил я.
— Какое?
— Вы даете мне доступ к архиву за прошлый год. Мне нужно... сверить кое-какие показатели.
Стеклянный на мгновение замер. Его маска на секунду дала трещину.
— Зачем вам это?
— Чтобы понять, где мы теряем эффективность, Николаич. Вы же за эффективность, верно?
Я улыбнулся. И это была не та добрая улыбка, которой я улыбался жене две недели назад.
Это была улыбка человека, который вышел на охоту.
Вместо финала
Вечером я снова стоял у края леса.
Хруста больше не было. Лес затих, будто признал во мне своего.
Я достал телефон и посмотрел на фотографию дочери.
«Моргнёшь — и я вернусь».
Я вернусь. Но сначала я должен сделать так, чтобы мне было куда возвращаться.
Потому что иногда, чтобы защитить свой мир и свою тишину, приходится вспомнить, почему тебя когда-то называли самым жестким бригадиром на этом участке.
Север не любит расписаний.
Но еще больше он не любит тех, кто приходит сюда со своим уставом.
Игра началась. И правила в ней теперь буду диктовать я.
Подпишись, чтобы не потерять.
Предыдущая серия: